Краткая, яркая и в чём-то непрезойдённая страница в истории книгоиздания России. Взгляд со стороны читателя, условно «фэнский» сайт:
книги fantasy и SF 90-х годов (1991–1999 гг) + контекст: Серии Зарубежной ФАНтастики. Неофициально
Мистические и страшные рассказы Дэвиде Дрейка известны гораздо лучше, чем аналогичные сочинения Лоуренса Уотт-Эванса. Тем не менее на фоне космических боевиков и фэнтези-эпопей эти блестящие истории как-то теряются. Обидно - эти рассказы ценили А. Дерлет и Р. Кэмпбелл, Ф. Лейбер и Д. Пейдж... Наиболее полное собрание жанровых рассказов Дрейка - книга Night & Demons (2012). Там еще очень интересные предисловия к каждому тексту. Настоятельно рекомендуется... Оттуда взята "веселая" средневековая легенда
Повелитель демонов
В аду существует иерархия, и Герман Пражский знал об этом, но не понимал, как там все устроено. Это история о его гордыне, невежестве и о том, к чему они привели. Возможно, он родился в Праге, но в конце жизни жил в одиночестве в пещере, вырубленной в скале на западном побережье континента, омываемом морем.
Ключом ко всему была его стеклянная башня — высокая спираль, поднимающаяся из колбы с пурпурной жидкостью. Без нее пергамент Андромедеса был бы бесполезен — он остался бы просто набором невнятных слов в темноте.
Даже обретение записок мрачного грека стало итогом работы со стеклянной башней. Ходили слухи, доносились отдельные намеки, но ничего не получалось, пока Герман не зажег масляную лампу под основанием спирали. Затем он разделся догола, смазал тело жиром и белладонной и лег на кушетку, наблюдая за тем, как пузырится и бурлит пурпурная жидкость, освещенная единственной лампой. По мере того как в закрытой колбе поднимались тягучие цветные пятна и наркотик начинал действовать, Герману казалось, что спираль становится все длиннее, а его разум уносился за пузырьками ввысь, к источнику шума и шепота. Со временем лампа прогорела, и жидкость вытекла обратно в резервуар, но, проснувшись, Герман уже знал, где спрятана рукопись и как ее достать.
Тем не менее прошло три года, прежде чем пергамент оказался у Германа в руках, но спорить с неизбежным — значит попусту тратить время, а другого выхода не было. Ему открылась краткая хроника обретений и утрат, мудрости, оказавшейся бесполезной из-за недостижимости поставленных целей. Среди греческого текста выделялась одна строчка на латыни, и отнюдь не позднейшее пояснение – латинские слова тоже были написаны неразборчивым почерком Андромедеса: QUICVNQVE+DAEMONEM+LVCCAE+DOMINVM+CLAMARE+FECERIT+CONSPICABITVR+POTESTATEM+INFINITAM. «Кто заставит дух Лукки воскликнуть «Повелитель!!» – обретет безграничную силу».
Эта строчка притягивала взгляд Германа, как Большая Медведица притягивает взгляд моряка, и, читая и перечитывая ее, он начал трепетать от осознания того, что означают латинские слова. Он мечтал уже не о Земле, ее замках и плодородных долинах, а о силе, что блуждает среди эонов и играет в кости со светилами.
В конце концов он снова обратился к притираниям и пурпурным шепотом, которые никогда не спорили и не давали советов, а лишь отвечали на обращенные к ним вопросы суровой, ледяной правдой. Теперь он боялся, потому что, хотя Герман и не представлял себе в полной мере, с какими силами ему предстоит иметь дело, он знал о Лукке и страшился его. Но остановиться значило умереть в расцвете сил, а Герман гордился тем, что принимает все, что преподносит ему судьба. Так появилась башня, так появились сны. Утром его страх усилился, потому что теперь он знал больше о своей цели, но он все равно начал готовиться.
Дело было небыстрое, потому что для создания пентаграммы требовалось много настоящей ртути. Если он хочет поймать Лукку, у того не должно быть ни единого шанса ускользнуть. Сначала ртуть, затем два заклинания, которые нужно выучить наизусть. Первое — чтобы перенести его в то место и время, где Лукка танцует и ждет, когда взорвется солнце; второе — чтобы вернуть его и Лукку в тот самый миг, когда Лукка окажется внутри пентаграммы, а Герман — снаружи. Иначе маг останется в безопасности и в уединении, а весь мир падет жертвой нечестивой алхимии.
И Герман дождался, пока пентакль будет готов, а звезды выстроятся так, чтобы сделать невозможное возможным. Затем он произнес три слова, которые заглушили ропот города вокруг него, три слова и четвертое, которое потонуло в раскате грома, пробившем дыру во вселенной и швырнувшем Германа в это отверстие.
Огромное солнце висело прямо над головой, словно горгона опутывала небо длинными огненными змеями. По бесплодным скалам извивались тени трех танцоров: первый, залитый пурпурным светом заходящего солнца, отбивал чечетку в такт звуку, который вырывался из его ноздрей, и был ростом с самого Германа. Второй скакал, перепрыгивая по искрящимся под его ногами камням, словно козлик. Его рот был искривлен в гримасе восторга, но с губ не срывалось ни звука.
Третий восседал на низком пьедестале: это был Лукка, и плясал не он сам, а только его лицо. Один глаз, угасающий, как солнце, горел в центре тысячи меняющихся узоров; каждый из них был мертвой проклятой душой, и каждая из душ принадлежала самому Герману.
Но Герман стоял и без запинки шептал слова возвращения. Вой и стук копыт продолжались, но остался только Лукка, только его лицо искажалось, росло и плело сети для души Германа. Но он был опьянен мечтами о власти и не поддавался; слова срывались с его языка; он не обращал внимания на то, как его тело увеличивалось, пока не заполнило собой весь мир. Когда последнее слово прозвучало в наступившей тишине, Герман, не оглядываясь, отступил назад, и вокруг него зашумело море. Он оказался в безопасности, а Лукка сверкал глазами из своей тюрьмы, которая менялась так же непрерывно, как и лицо Лукки.
А потом началась церемония подчинения. Впервые магическая спираль сновидений подвела его, и он очнулся от оцепенения, не помня ничего, кроме невнятного бормотания. К тому времени Герман уже оцепенел от ужаса, но не мог остановиться; Лукка засел у него в голове, хотя Герман и отгородился пентаграммой. Рано или поздно он совершит ошибку, пересечет черту. Если только...
Знания Германа были столь же глубоки, сколь и беспредельны – и Герман стремился использовать их для достижения цели, которая, как подсказывал сон, была недостижима: сокрушить Лукку так, чтобы тот признал власть и господство Германа. Но тут Герман неправильно понял, что от него требовалось; однако к тому времени было уже слишком поздно, и судьба подступила к нему вплотную.
Он взял большой дымчатый гранат и подвесил его на серебряной проволоке к потолку. Из своих шкафчиков он достал крошечную коробочку с оранжевыми кристаллами и пузырек с темно-синей жидкостью. Коробочку он открыл и положил под камень. Затем, хотя в этом не было необходимости, Герман сорвал завесу, отделявшую его от Лукки. Красный глаз уставился на него, и гранат вспыхнул в ответ. Герман откупорил флакон и начал нараспев произносить заклинание соответствия. На двадцать первом слоге он выплеснул жидкость в коробочкку и отступил назад, когда струйка дыма взметнулась вверх, чтобы захватить гранат.
Несмотря на всю мощь Лукки, он был пойман в ловушку, преодолев инстинкт самосохранения, потому что камень был мертв, а дым, который с шипением окутывал его, был ужасно живым. Психическое воздействие граната придало лицу Лукки сероватый оттенок, заморозило огонь единственного глаза и превратило мерцание множества душ в мутную рябь. Минута, еще минута…
…и Лукка заговорил.
Это был звук, не имевший подобий в земном мире, но Герман услышал его и в последний миг осознал свою ошибку. Затем море и скалы вскипели, когда Повелитель Лукки пришел освободить своего вассала.
Имена многих писателей-фантастов в читательском сознании ассоциируются с определенными жанрами: боевик, героическая фэнтези, магический реализм... А между тем эти писатели сочиняли (а некоторые сочиняют до сих пор) странные и страшные рассказы. Ничего подобного читатели не ожидают - и зачастую не замечают интересных книг хороших авторов. Просто потому, что книги эти "не такие"... Сегодня начнем наш экскурс с замечательного автора легкой фэнтези, создателя "Легенд Эштара". Лоуренс Уотт-Эванс свои страшные и смешные рассказы назвал "токсичными". И собрал их в большой и занятной книжке "Hazmat & Other Toxic Stories" (2016).
Рассказ совсем короткий, ничего особенного в нем нет - в книге есть куда более интересные работы. Но представление о писателе он все-таки меняет... Уотт-Эванс это хорошо понимал - и выпустил книжку самиздатом, без всякой рекламы. Рекомендую - чтение очень увлекательное!
Наверху
Они там, наверху, такие шумные. Кричат, ругаются, а потом еще этот грохот — наверное, народные танцы или что-то в этом роде.
Могли бы хоть немного потише себя вести, а?
А еще был случай, когда они забыли выключить воду, и она потекла с потолка в ванной и чуть не затопила весь дом. И, конечно, это случилось в выходные, и мы не могли связаться с хозяином до понедельника — нет, до вторника, выходные как раз были длинные! А еще всю раковину и пол засыпало мокрой штукатуркой. И повсюду пятна!
Говорю вам, если бы мы нашли приличную квартиру, то давно бы уже съехали из этой дыры.
А они даже не разговаривают с нами, когда мы встречаемся в коридоре. Когда я кричу на них, они просто проходят мимо, будто даже не слышат меня. Я как-то раз поднялся к ним, чтобы пожаловаться, но они не открыли дверь.
Может, они были заняты. Кажется, у них сломался холодильник или что-то в этом роде, потому что даже через закрытую дверь я чувствовал какой-то гнилой запах.
Не очень-то они следят за чистотой.
В общем, сегодня чаша моего терпения переполнилась: они опять орали и пели эту ужасную визгливую песню, вроде тех, которые воют арабы в старых фильмах, а потом начали грохотать, и, клянусь, я слышал, как ломается мебель.
– С меня хватит, — сказал Джек, и я согласился, что ему стоит вызвать полицию, но он ответил, что разберется сам, и пошел туда.
Они снова начали орать и стучать, но потом все стихло. Похоже, Джек их урезонил.
Но я бы хотел, чтобы он поскорее вернулся. С потолка опять что-то капает.
Но это не вода, наверное, краска.
Ярко-красная…
Многие считают книгу Блэквуда традиционной автобиографией. Для меня такое определение более чем сомнительно. Выдающийся писатель не просто рассказал об отдельных происшествиях своей юности, но и попытался передать читателям уникальный мистический опыт. Поэтому в настоящем издании я отказался от иллюстративного материала, указателей и подробных примечаний. Если кого-то заинтересуют реальные обстоятельства жизни Блэквуда в Америке – лучше обратиться к книге Майка Эшли «Элджернон Блэквуд. Необычайная жизнь». В биографическом повествовании Эшли книга «До тридцати» рассматривается как документальный источник; там предложены дополнения и пояснения, раскрыты некоторые ошибки и умолчания мемуариста.
Мне ближе точка зрения Гэри Лэчмена, который считал «автобиографию» мистическим романом — именно благодаря этому роману Лэчмен смог развить противопоставление Блэквуда и Мэйчена в книге «Темная муза». Выводы Лэчмена, впрочем, мне не кажутся убедительными – и Блэквуд не был таким уж «оптимистом», и «пессимизм» Мэйчена сильно преувеличен.
Я снабдил текст немногочисленными комментариями, которые проясняют источники вдохновения Блэквуда и содержат сведения о ключевых персонажах романа, которые могут быть неизвестны читателю; если кого-то заинтересует фактография – лучше подождать русского перевода упомянутой книги Майка Эшли.
Теперь на русский язык переведены автобиографические повествания двух классиков «темной литературы». На очереди — трилогия лорда Дансени; впрочем, его книги в большей мере соответствуют традиционному пониманию автобиографии и для меня представляют куда меньший интерес, чем мистические и философские повествования Мэйчена и Блэквуда.
Книжка выйдет в известной серии в ближайшее время - а пока можно прочитать первую главу.
Сильные эмоции, особенно если они пробуждаются впервые, оставляют яркое воспоминание о той обстановке, в которой возникли. Я ясно вижу комнату в нью-йоркском пансионе. Я как будто могу дотронуться до деревянной кровати, до двух газовых рожков рядом с зеркалом, до белой дверцы шкафа, до железной решетки в стене, сквозь которую проникает теплый воздух, до сломанного дивана. Из грязных окон открывается прекрасный вид на высокую крышу мюзик-холла Тони Пастора на 14-й улице, а сбоку видны деревья на Ирвинг-плейс. Грохот канатных дорог Бродвея, дребезжание их звонков и теперь доносятся до меня в душном августовском воздухе, когда столбик термометра в тени показывал сто градусов, а влажность воздуха составляла около 95 процентов. Легко вспоминаются и мечты о море и горах, которым я тщетно предавался в тех стенах.
Комната, в которой я сейчас пишу, кажется менее реальной, чем комната в пансионе на 19-й Восточной улице; пансион принадлежал миссис Бернштейн, немецкой еврейке, муж которой дирижировал собственным оркестром в ресторане на Второй авеню. Несмотря на то, что прошло тридцать лет, мне это место видится гораздо отчетливее, чем столовая леди Х, где я ужинал вчера вечером и где приглашенная мною дама любезно сказала: «Мне очень понравилась ваша «Голубая лагуна»«[1]. Естественно, я смог без всяких оговорок похвалить вкус дамы, по-прежнему убежденной, что она подружилась с одаренным автором этого романа. И подобная ясность деталей, как я уверен, объясняется фактом, что в далекой нью-йоркской комнате я впервые испытал три новых для себя эмоции, каждая из которых по отдельности была связана с ужасом.
Ужас оставляет глубокие следы, образы ужаса выделяются на карте памяти подобно горам. В моем случае ужасы были, возможно, незначительными, но в возрасте двадцати одного года – а я был исключительно неопытным двадцатилетним юношей — они казались важными; и тот факт, что ужасы слились воедино, позволил им выдвинуться на первый план. Этих ужасов было три: ужас того, что ночь за ночью по моему телу ползали отвратительные паразиты, ужас голода и ужасное ощущение, что рядом со мной живет и действует преступный и извращенный разум.
Все, как я уже сказал, сошлось воедино — и это были совершенно новые ощущения. Слово «теснота» я подчеркну еще раз; ведь комната была не только самой маленькой и самой дешевой в дешевом доме, но и нас было трое — трое англичан «под крышей», и рослых англичан вдобавок, двое из нас были ростом 6 футов 2 дюйма, третий — 6 футов 3 дюйма в носках. Мы делили эту комнату на протяжении многих недель, по очереди укладываясь спать — двое на кровати, а один на матрасе, который мы убирали и прятали в шкаф в течение дня. Госпожа Бернштейн, отказавшись от привычек своего племени, завоевала нашу привязанность, взяв за проживание всего восемь долларов — это цена за двоих, включая утренний кофе; и лицо миссис Бернштейн, толстое, доброе, потное, грязное, после стольких лет сохраняется в моей памяти куда отчетливее, чем лицо вчерашней дамы, которая так великодушно приняла меня за Де Вера Стэкпула. И даже звук ее голоса слышится мне так ясно — с еврейской шепелявостью, гортанным немецким произношением и носовым выговором:
— Я спросу хозяина. Мозет быть, он позволит вам остаться иссо на неделю.
Что говорил муж, мы так и не узнавали. Обычно он бывал слишком пьян, чтобы произнести какую-нибудь внятную фразу. Для нас имело значение, что в тот момент нас не выгнали, и что в конечном итоге добросердечная женщина получила свои деньги.
Воспоминания о некоторых предметах в этой комнате сохранились в моем сознании с исключительной четкостью. Если бы мысленные образы можно было сфотографировать, я бы смог запечатлеть в памяти идеально точные изображения кровати и газового рожка. С первой у меня связано воспоминание о паразитах, голоде и довольно нелепом преступнике. Я мог бы описать эту кровать до мельчайших деталей; я мог бы точно нарисовать ее, вплоть до резьбы; будь я плотником, я смог бы ее сладить. Всё, что я пережил в этой кровати, все физические и душевные муки, тщетные упования и отчаяние, надежды и страхи, одиночество, лихорадочные мечты — эта ужасная аура все еще висит в воздухе между грязным коричневым полом и сломанным диваном, как будто это происходило вчера. Я вижу, как высокий мужчина проходит мимо, одним глазом поглядывая на меня, а другим — на дверь, на ходу медленно открывая опасную бритву. Я вижу, как сужаются голубые глаза на его бледном лице, как предательски и трусливо кривятся его губы в ухмылке. Я вижу, как он спит рядом со мной, словно ребенок, и прикасается ко мне. В темноте, думая, что я сплю, он крадется по комнате босиком, чтобы забрать признание в подлоге, которое я заставил его подписать; я все еще вижу его смутный силуэт и даже слышу его шаги — мелкий негодяй, сам того не подозревая, направляется прямиком в тюрьму.
Кровать, таким образом, живо запечатлелась в моей памяти. По контрасту с ней, возможно, не столь резкому и вызывающему более приятные ощущения, в памяти всплывает другое место ночлега в Нью-Йорке — скамейка в Центральном парке. Здесь, однако, юмористическая сторона моих приключений смягчает картину, хотя в то время юмор не мог смягчить поперечные железные подлокотники, из-за которых невозможно было удобно вытянуться. Здесь не было и намека на ужас. Но точные и детальные воспоминания стираются. Бродяги, которые делили со мной это ложе, были верными спутниками, даже в некотором роде товарищами, и не нужно считать их обязательно преступными или униженными. Они были «начеку» почти так же, как и я, и гораздо проворнее меня научились внезапно выпрямляться, когда к нам приближались шаги ночного полицейского патруля. Я не мог знать, каким размышлениям предавались мои спутники, но полагал, что они переносились в прошлое, в какую-нибудь чистую комнату с мягкой белой кроватью, возможно, думали о гротескной фигуре, обладающей огромной властью, о сиделке или няне – точно так же, как мои мысли устремлялись к ночной детской в поместье Крейфорд, Кент. То, что «спальные места», которые я выбирал, находились рядом с качелями, возможно, добавляло еще один штрих к образу детства.
В любом случае, это воспоминание приятнее, чем воспоминание о постели на 19-й Восточной улице, хотя оно и не такое отчетливое. Прохладный свежий воздух, роса, звезды, запах земли и листьев — все это было чистым, и на рассвете никто не спрашивал о деньгах. И все же два воспомиинания — о кровати и о скамье — каким-то образом связаны в моем сознании, одно неизменно влечет за собой другое; и, вероятно, благодаря им, теперь меня не беспокоит ни одна кровать, какой бы бугристой или продавленной она ни была, ни в поездах, ни в отелях, ни в ночлежных домах. С тех пор я спал в самых странных местах — высоко в горах Кавказа, на берегах Черного моря, в египетской пустыне, на берегах Дуная, в Шварцвальде и Венгрии, — но каждый раз, когда я пытался устроиться поудобнее, возвращались воспоминания о кровати и скамье, и только сон мог прогнать их.
Газовые рожки также отчетливо встают у меня перед глазами, и они связаны с болью и изнурением от голода; не от истинного истощения, а от многих недель и месяцев недоедания, вызванного одноразовым питанием. Связь между голодом и газовыми рожками может показаться отдаленной. Однако именно на газовых рожках мы научились крепить металлические крышки, благодаря чему пламя нагревало легкую жестянку. Таким нехитрым способом мы кипятили воду для чая без молока и варили кашу, а когда каши не было, подогревали воду с добавлением сушеных яблок. Я помню тот день, когда мы обнаружили, что гораздо экономичнее сначала съесть кусочки сушеного яблока, а затем запить их горячей водой, благодаря чему яблоки так приятно разбухают в желудке. Таким образом, трапеза получалась более внушительной, и ложное чувство сытости сохранялось дольше, ощущение полного желудка было приятным, голод отступал, и результат, пусть и недолговременный, по крайней мере, позволял заснуть.
Есть и другие детали той убогой нью-йоркской комнаты, которые до сих пор сохраняют свою первоначальную неприятную отчетливость, и в каждой из них таится призрак — почти неодолимый призрак — эмоции, которая неизгладимо запечатлелась в памяти. Однако об этих деталях лучше всего рассказать в надлежащем месте и в нужное время. А сначала следует сообщить, как мы оказались там.
[1] Роман Генри Де Вера Стэкпула (1863-1951), изданный в 1908 году.
Глава 1Сильные эмоции, особенно если они пробуждаются впервые, оставляют яркое воспоминание о той обстановке, в которой возникли. Я ясно вижу комнату в нью-йоркском пансионе. Я как будто могу дотронуться до деревянной кровати, до двух газовых рожков рядом с зеркалом, до белой дверцы шкафа, до железной решетки в стене, сквозь которую проникает теплый воздух, до сломанного дивана. Из грязных окон открывается прекрасный вид на высокую крышу мюзик-холла Тони Пастора на 14-й улице, а сбоку видны деревья на Ирвинг-плейс. Грохот канатных дорог Бродвея, дребезжание их звонков и теперь доносятся до меня в душном августовском воздухе, когда столбик термометра в тени показывал сто градусов, а влажность воздуха составляла около 95 процентов. Легко вспоминаются и мечты о море и горах, которым я тщетно предавался в тех стенах.
Комната, в которой я сейчас пишу, кажется менее реальной, чем комната в пансионе на 19-й Восточной улице; пансион принадлежал миссис Бернштейн, немецкой еврейке, муж которой дирижировал собственным оркестром в ресторане на Второй авеню. Несмотря на то, что прошло тридцать лет, мне это место видится гораздо отчетливее, чем столовая леди Х, где я ужинал вчера вечером и где приглашенная мною дама любезно сказала: «Мне очень понравилась ваша «Голубая лагуна»«[1]. Естественно, я смог без всяких оговорок похвалить вкус дамы, по-прежнему убежденной, что она подружилась с одаренным автором этого романа. И подобная ясность деталей, как я уверен, объясняется фактом, что в далекой нью-йоркской комнате я впервые испытал три новых для себя эмоции, каждая из которых по отдельности была связана с ужасом.
Ужас оставляет глубокие следы, образы ужаса выделяются на карте памяти подобно горам. В моем случае ужасы были, возможно, незначительными, но в возрасте двадцати одного года – а я был исключительно неопытным двадцатилетним юношей — они казались важными; и тот факт, что ужасы слились воедино, позволил им выдвинуться на первый план. Этих ужасов было три: ужас того, что ночь за ночью по моему телу ползали отвратительные паразиты, ужас голода и ужасное ощущение, что рядом со мной живет и действует преступный и извращенный разум.
Все, как я уже сказал, сошлось воедино — и это были совершенно новые ощущения. Слово «теснота» я подчеркну еще раз; ведь комната была не только самой маленькой и самой дешевой в дешевом доме, но и нас было трое — трое англичан «под крышей», и рослых англичан вдобавок, двое из нас были ростом 6 футов 2 дюйма, третий — 6 футов 3 дюйма в носках. Мы делили эту комнату на протяжении многих недель, по очереди укладываясь спать — двое на кровати, а один на матрасе, который мы убирали и прятали в шкаф в течение дня. Госпожа Бернштейн, отказавшись от привычек своего племени, завоевала нашу привязанность, взяв за проживание всего восемь долларов — это цена за двоих, включая утренний кофе; и лицо миссис Бернштейн, толстое, доброе, потное, грязное, после стольких лет сохраняется в моей памяти куда отчетливее, чем лицо вчерашней дамы, которая так великодушно приняла меня за Де Вера Стэкпула. И даже звук ее голоса слышится мне так ясно — с еврейской шепелявостью, гортанным немецким произношением и носовым выговором:
— Я спросу хозяина. Мозет быть, он позволит вам остаться иссо на неделю.
Что говорил муж, мы так и не узнавали. Обычно он бывал слишком пьян, чтобы произнести какую-нибудь внятную фразу. Для нас имело значение, что в тот момент нас не выгнали, и что в конечном итоге добросердечная женщина получила свои деньги.
Воспоминания о некоторых предметах в этой комнате сохранились в моем сознании с исключительной четкостью. Если бы мысленные образы можно было сфотографировать, я бы смог запечатлеть в памяти идеально точные изображения кровати и газового рожка. С первой у меня связано воспоминание о паразитах, голоде и довольно нелепом преступнике. Я мог бы описать эту кровать до мельчайших деталей; я мог бы точно нарисовать ее, вплоть до резьбы; будь я плотником, я смог бы ее сладить. Всё, что я пережил в этой кровати, все физические и душевные муки, тщетные упования и отчаяние, надежды и страхи, одиночество, лихорадочные мечты — эта ужасная аура все еще висит в воздухе между грязным коричневым полом и сломанным диваном, как будто это происходило вчера. Я вижу, как высокий мужчина проходит мимо, одним глазом поглядывая на меня, а другим — на дверь, на ходу медленно открывая опасную бритву. Я вижу, как сужаются голубые глаза на его бледном лице, как предательски и трусливо кривятся его губы в ухмылке. Я вижу, как он спит рядом со мной, словно ребенок, и прикасается ко мне. В темноте, думая, что я сплю, он крадется по комнате босиком, чтобы забрать признание в подлоге, которое я заставил его подписать; я все еще вижу его смутный силуэт и даже слышу его шаги — мелкий негодяй, сам того не подозревая, направляется прямиком в тюрьму.
Кровать, таким образом, живо запечатлелась в моей памяти. По контрасту с ней, возможно, не столь резкому и вызывающему более приятные ощущения, в памяти всплывает другое место ночлега в Нью-Йорке — скамейка в Центральном парке. Здесь, однако, юмористическая сторона моих приключений смягчает картину, хотя в то время юмор не мог смягчить поперечные железные подлокотники, из-за которых невозможно было удобно вытянуться. Здесь не было и намека на ужас. Но точные и детальные воспоминания стираются. Бродяги, которые делили со мной это ложе, были верными спутниками, даже в некотором роде товарищами, и не нужно считать их обязательно преступными или униженными. Они были «начеку» почти так же, как и я, и гораздо проворнее меня научились внезапно выпрямляться, когда к нам приближались шаги ночного полицейского патруля. Я не мог знать, каким размышлениям предавались мои спутники, но полагал, что они переносились в прошлое, в какую-нибудь чистую комнату с мягкой белой кроватью, возможно, думали о гротескной фигуре, обладающей огромной властью, о сиделке или няне – точно так же, как мои мысли устремлялись к ночной детской в поместье Крейфорд, Кент. То, что «спальные места», которые я выбирал, находились рядом с качелями, возможно, добавляло еще один штрих к образу детства.
В любом случае, это воспоминание приятнее, чем воспоминание о постели на 19-й Восточной улице, хотя оно и не такое отчетливое. Прохладный свежий воздух, роса, звезды, запах земли и листьев — все это было чистым, и на рассвете никто не спрашивал о деньгах. И все же два воспомиинания — о кровати и о скамье — каким-то образом связаны в моем сознании, одно неизменно влечет за собой другое; и, вероятно, благодаря им, теперь меня не беспокоит ни одна кровать, какой бы бугристой или продавленной она ни была, ни в поездах, ни в отелях, ни в ночлежных домах. С тех пор я спал в самых странных местах — высоко в горах Кавказа, на берегах Черного моря, в египетской пустыне, на берегах Дуная, в Шварцвальде и Венгрии, — но каждый раз, когда я пытался устроиться поудобнее, возвращались воспоминания о кровати и скамье, и только сон мог прогнать их.
Газовые рожки также отчетливо встают у меня перед глазами, и они связаны с болью и изнурением от голода; не от истинного истощения, а от многих недель и месяцев недоедания, вызванного одноразовым питанием. Связь между голодом и газовыми рожками может показаться отдаленной. Однако именно на газовых рожках мы научились крепить металлические крышки, благодаря чему пламя нагревало легкую жестянку. Таким нехитрым способом мы кипятили воду для чая без молока и варили кашу, а когда каши не было, подогревали воду с добавлением сушеных яблок. Я помню тот день, когда мы обнаружили, что гораздо экономичнее сначала съесть кусочки сушеного яблока, а затем запить их горячей водой, благодаря чему яблоки так приятно разбухают в желудке. Таким образом, трапеза получалась более внушительной, и ложное чувство сытости сохранялось дольше, ощущение полного желудка было приятным, голод отступал, и результат, пусть и недолговременный, по крайней мере, позволял заснуть.
Есть и другие детали той убогой нью-йоркской комнаты, которые до сих пор сохраняют свою первоначальную неприятную отчетливость, и в каждой из них таится призрак — почти неодолимый призрак — эмоции, которая неизгладимо запечатлелась в памяти. Однако об этих деталях лучше всего рассказать в надлежащем месте и в нужное время. А сначала следует сообщить, как мы оказались там.
[1] Роман Генри Де Вера Стэкпула (1863-1951), изданный в 1908 году.
See https://curl.haxx.se/libcurl/c/libcurl-errors.html for description of the curl error code.
Details Type: HttpException Code: 0 Message: cURL error Connection timed out after 5000 milliseconds: 28 (https://curl.haxx.se/libcurl/c/libcurl-errors.html) for https://t.me/s/szfan File: lib/http.php Line: 185 Trace #0 index.php(73): RssBridge->main()VerifiedJoseph
See https://curl.haxx.se/libcurl/c/libcurl-errors.html for description of the curl error code.
Details Type: HttpException Code: 0 Message: cURL error Connection timed out after 5000 milliseconds: 28 (https://curl.haxx.se/libcurl/c/libcurl-errors.html) for https://t.me/s/szfan File: lib/http.php Line: 185 Trace #0 index.php(73): RssBridge->main()VerifiedJoseph
See https://curl.haxx.se/libcurl/c/libcurl-errors.html for description of the curl error code.
Details Type: HttpException Code: 0 Message: cURL error Connection timed out after 5000 milliseconds: 28 (https://curl.haxx.se/libcurl/c/libcurl-errors.html) for https://t.me/s/szfan File: lib/http.php Line: 185 Trace #0 index.php(73): RssBridge->main()VerifiedJoseph
See https://curl.haxx.se/libcurl/c/libcurl-errors.html for description of the curl error code.
Details Type: HttpException Code: 0 Message: cURL error Could not resolve host: t.me: 6 (https://curl.haxx.se/libcurl/c/libcurl-errors.html) for https://t.me/s/szfan File: lib/http.php Line: 185 Trace #0 index.php(73): RssBridge->main()VerifiedJoseph
See https://curl.haxx.se/libcurl/c/libcurl-errors.html for description of the curl error code.
Details Type: HttpException Code: 0 Message: cURL error Could not resolve host: t.me: 6 (https://curl.haxx.se/libcurl/c/libcurl-errors.html) for https://t.me/s/szfan File: lib/http.php Line: 185 Trace #0 index.php(73): RssBridge->main()VerifiedJoseph
— Раздел «Мастерская»: делаем суперы в стиле серий SF и fantasy лучших книг жанра, «реставрируем» оригинальные суперобложки.
Сделал Исаев М. А., 2014(2011)-2025
(контент и разработка сайта)
SZfan.ru Вконтакте,
Суперобложка Филип ФАРМЕР «Личный космос»
— Обложка
⚜ 14.11.2024
Суперобложка Роберт АСПРИН «Миф» (4-7)
— Обложка
⚜ 23.01.2024
Суперобложка Филип ФАРМЕР «Создатель вселенных»
— Обложка
⚜ 02.10.2022 
SZfan.ru
