Сборщик RSS-лент

Гай Бутби: жизнь и книги

 Гай Ньюэлл Бутби стал одним из самых популярных писателей рубежа XIX-XX веков. Однако со временем его книги позабылись, а исследования о творчестве Бутби немногочисленны и труднодоступны. Биографические данные, которые мы представляем вашему вниманию, в основном заимствованы из диссертации Э. Зампьери, защищенной в Падуанском университете. Это исследование посвящено популярному циклу о докторе Николя, но содержит уникальный свод информации о жизни и творчестве писателя.

 

 Аделаида, Австралия (1876)

 1. Жизнь

 Гай Бутби родился 13 октября 1867 года в доме деда, который жил тогда на территории нынешнего монастыря в Глен-Осмонде, пригороде Аделаиды, Южная Австралия. Отец будущего романиста, Томас Уайлд Бутби (1839-1885), был девятым ребенком Бенджамина Бутби (1803-1868) и Марии Брэдбери Робинсон (ум. в 1889). Бенджамин родился в Донкастере (Южный Йоркшир); в 1823 году его семья переехала в Ноттингем, графство Ноттингемшир, чтобы заняться мануфактурным бизнесом. В 1853 году Бенджамин был назначен вторым судьей Верховного суда Южной Австралии по рекомендации герцога Ньюкасла, и семья переехала в Аделаиду, возможно, поселившись в Глен-Осмонде. В Австралии Томас, должно быть, встретил Мэри Агнес Ходдинг (1843-1907), дочь Эдварда Ходдинга (ок.1813-ок.1848), фермера из Одстока, Солсбери, Уилтшир, и Мэри Скуэри (р. 1819) из Солсбери. Мэри Агнес уехала в Мельбурн с матерью, братом и сестрой в 1857 году, хотя неизвестно, намеревались ли они переехать туда постоянно. Она пробыла в Австралии дольше, чем ее мать и сестра, которые, согласно переписи населения Великобритании, проживали в Солсбери, графство Уилтшир, по крайней мере, с 1871 по 1901 год. Ее пребывание здесь, очевидно, было связано с браком с Томасом, который состоялся в 1864 году.

Пара поселилась в Глен-Осмонде, и Томас, владевший пасторальным поместьем на юго-востоке, обеспечивал семью, работая биржевым агентом. В 1873 году он выиграл дополнительные выборы на место в Законодательном собрании, но его карьера была ничем не примечательной и завершилась уже два года спустя.

Родившийся через три года после свадьбы Томаса и Марии, Гай вырос в зажиточной колониальной семье, и его мать, как позже вспоминал писатель, отдала его на попечение «умного чернокожего паренька», который научил ребенка «сидеть на пони» и «наставлял его во многих искусствах и ремеслах». В возрасте шести лет Гай покинул Австралию вместе с матерью и двумя братьями (Бенджамином и Гербертом) и переехал жить в Солсбери, где родилась миссис Бутби. Томас остался в Австралии, так как супруги уже согласились на раздельное проживание. Путешествие было совершено на борту “Карна Квеан”, принадлежащего фирме «Элдер, Смит и Ко» из Аделаиды, и это было полное приключений странствие продолжительностью около трех месяцев; корабль плыл мимо мыса Горн – маршрут отнюдь не приятный, особенно на парусном судне. В Солсбери «удивительный дом столетней давности», где жил Бутби, стал одним из из первых мест, которые могли стать фоном для замечательных историй; некоторые из них Гай даже записал, если верить его утверждению, что он «всегда был сочинителем». В Солсбери будущий писатель посещал Школу приората, а затем его образование продолжилось в школе лорда Веймута в Уорминстере, графство Уилтшир. Гай оставался в Англии до шестнадцати лет, когда расстался со своей любимой матерью и вернулся в Австралию, чтобы работать в городском офисе Аделаиды; позднее, в 1890 году, он стал личным секретарем мэра (Льюиса Коэна).

 

 Школа лорда Веймута, современный вид

 Бутби не испытывао особой любви к своей работе, у него были литературные устремления: он хотел стать профессиональным драматургом; однако, как понял его коллега Фергюс Хьюм около десяти лет назад, Австралия - не место для будущих сочинителей, тем более, если они родились в колониях и мечтали сделаться драматургами. Бутби открыл печальную истину довольно скоро, написав несколько драм, которые пользовались незначительным успехом. Исследователи называют театральным дебютом Бутби пьесу «Ложно обвиненный, или Путь истинной любви». Это была «комедийная драма», поставленная в Альберт-холле в Аделаиде в октябре 1888 года группой актеров-любителей; представление сопровождалось оркестровой музыкой; оркестром руководил известный в Аделаиде дирижер. Неизвестно, имела ли пьеса успех; в любом случае, она считалась проходной производной – казалось, что она создана по мотивам различных комедий и драм восемнадцатого века, – и Бутби, сыгравший героя, похоже, не блистал как актер. Последовавшая за этим оперетта «Любовники Димпл», по-видимому, пользовалась умеренным успехом, когда была поставлена в 1890 году в Альберт-холле. Бутби написал либретто, а Сесил Шарп, английский музыкант и будущий выдающийся собиратель народной музыки и ученый, сочинил музыку. Шарпа публично похвалили за музыку к пьесе «Сильвия, или маркиз и горничная», которая стала еще одной совместной работой двух авторов, поставленной в том же году; Бутби, напротив, снова пришлось столкнуться со старым обвинением в плагиате или недостатке оригинальности – его либретто, как утверждалось, слишком напоминало либретто английского драматурга и либреттиста У. С. Гилберта. Кульминацией театральных опытов Бутби стала «Жонкиль» (1891), «романтическая драма в четырех действиях», как сказано в программе; в самые пафосные моменты публика смеялась. Бутби предпринял последнюю попытку собрать немного денег, чтобы отправиться в Лондон, где, как надеялся сочинитель, его творение встретят лучше, но трехдневный авторский бенефис провалился. Озлобленный, но еще не побежденный, Бутби понял, что настало время сменить обстановку, и предпринял со своим другом Лонгли Тейлором долгое путешествие по Дальнему Востоку, островам Тихого океана, Новой Гвинее, Суматре и так далее. За этим опытом в 1892 году последовал впечатляющее тринадцатимесячное путешествие верхом, а также на телеге, лодке и поезде из Северного Квинсленда в Аделаиду; семейное окружение Бутби позже романтизировало этот эпизод – о нем ходили легенды. В 1893 году Бутби приступил к работе над книгой, в которой рассказывалось о его приключениях, а на следующий год переехал в Лондон, где время был опубликован травелог «По Востоку и по Австралии». Дополненная фотографиями и рисунками брата, Бена, книга, похоже, хорошо продавалась, и двери успеха наконец открылись для Бутби. Мало что известно о первых годах жизни Бутби в Англии; в 1894 году фирма «Уорд и Локк» выпустила первый роман «В странной компании»; историю о Чили и Южных морях очень хорошо приняли. Успех книги убедил издателей вложить деньги в «раскрутку» Бутби, и в следующем году фирма напечатала еще три романа австралийского автора, и, по крайней мере, один из них имел большой успех – это была «Ставка на удачу», или «Вендетта доктора Николя». Один из дядюшек Бутби однажды заявил, что Гай с детства был заядлым читателем популярной литературы. Теперь, похоже, он максимально использовал свой литературный опыт. 8 октября 1895 года Гай женился на очаровательной и интеллигентной, по мнению членов семьи, англичанке Роуз Элис Бристоу, и пара на некоторое время воспользовалась гостеприимством отца Роуз, что может указывать на некоторые финансовые трудности или, скорее, на то, что Бутби пока не мог позволить себе ту роскошь, к которой он стремился.

Боскомб, Уоткин-роуд

 Однако, как явствует из интервью 1896 года, всего через два года после отъезда из Австралии Бутби стал одним из самых популярных и хорошо оплачиваемых писателей в Англии: теперь он жил в “Клаверли”, красивой резиденции в Сурбитоне, фешенебельном пригороде Лондона, и мог позволить себе чистокровных призовых собак, коллекцию драгоценных книг и оружия, а также замечательный экзотический аквариум. Он выпускал романы и рассказы с невероятной скоростью, и все они, похоже, продавались довольно хорошо. Утверждается, что его годовой доход, возможно, достиг впечатляющей суммы в 20 000 фунтов стерлингов – хотя это может быть преувеличением – и он сменил по меньшей мере четыре виллы: “Клаверли” в Сурбитоне, “Мэнор Хаус” возле Кемптон-парка, “Кентон Корт” в Санбери-на-Темзе и “Уинсли Лодж» в Боскомбе, недалеко от Борнмута, где он прожил около года - последнего года короткой жизни. По–видимому, он так и не вернулся в Австралию и жил вполне безбедно до преждевременной смерти в 1905 году от осложнений, вызванных приступом гриппа - официальной причиной смерти стала «острая пневмония и остановка сердца». Най Бутби умер в своем доме в Боскомбе на Уоткин-роуд воскресным утром в возрасте тридцати семи лет и оставил жену, двух дочерей и сына; писатель похоронен на кладбище Уимборн-роуд в Борнмуте, рядом со своей матерью. Его эпитафией стала последняя фраза из стихотворения Анны Летиции Барбо «Жизнь»:

 Не говори “Доброй ночи”, а в каком-то светлом месте

Пожелай мне “Доброго утра”.

2. Книги

 В период с 1894 по 1907 год Гай Бутби выпустил более пятидесяти книг: сорок три романа (многие из которых первоначально печатались в журналах), семь сборников рассказов, и книга о путешествиях. Несколько коротких рассказов и стихотворений не вошли в книги, но появились в журналах. Как сообщается в некрологе «Нью-Йорк таймс», среди английских авторов ходила шутка о том, что Бутби изобрел машину, с помощью которой он выпускал книги. Журналист и поэт Ричард Ле Гальенн считал его предшественником плодовитых «производителей» бестселлеров, которые использовали ‘машинные методы’ для выпуска книг. В начале писательской карьеры Бутби признавался, что работал «обычные восемь часов», хотя каждое утро он приступал к работе к 5 утра, и некоторые результаты его творческих усилий – не менее 6000 слов в день.

«Виндзор мэгезин» - журнал, в котором печатались многие произведения Бутби

– были продиктованы жене, которая переписывала и всегда перепечатывала окончательные рукописи. В последние годы жизни Бутби стал еще более эксцентричным: он уходил на покой в 9 часов вечера и вставал в «ранние часы», диктовал в фонограф с восковым цилиндром до 5.30 утра, когда два его секретаря вставали, чтобы все переписать, в то время как он продолжал заполнять другой цилиндр (у него было в общей сложности три фонографа). Это была настоящая конвейерная работа, и, чтобы время не тратилось впустую, несколько комнат в особняке Бутби были соединены телефонами. Бутби, конечно, не мог позволить себе много времени на доработку, которая казалась просто необходимой, учитывая также, что у него никогда не было четкого представления о том, как будут развиваться события и чем закончится роман. По мере приближения развязки ‘потеря атмосферы», «ослабление интенсивности’ и ‘смещение фокуса повествования’, вероятно, заметны даже в самых популярных романах Бутби. Книги создавались для того, чтобы их читали быстро и не обращали особого внимания на детали. Джон Сазерленд утверждает: «Бутби считал, что если действовать достаточно быстро, у читателя не будет времени задавать вопросы». Можно предположить, что по мнению писателя, читатели-современники вообще не склонны задавать вопросы, и он явно никогда не рассчитывал писать для другой, возможно, более требовательной аудитории. Хотя Бутби любил серьезную литературу – Уолтер Пейтер был одним из его любимых авторов – он откровенно признавался, что не воспринимал свои книги всерьез и что в его книгах нет высокого искусства: «Я не художник, но я выпускаю книги, которые, кажется, интересуют людей и немного отвлекают их; взамен я получаю все, чего хочу». Чего хотел Бутби, так это просто комфортной и приятной жизни, чтобы у него оставалось свободное время для наслаждения многочисленными хобби. В 1899 году интервьюер тщетно пытался заставить Бутби рассказать о его работе и, наконец, был вынужден признать «тщетность попыток взять интервью у мистера Бутби.’ Автор неизменно “игнорировал все намеки на свое ремесло” и искусство в целом (например, он делал вид, будто не имеет никакого мнения о «способностях современных литературных критиков» и теории «Искусства ради искусства») и в то же время не упускал случая показать интервьюеру своих любимых призовых собак и коллекцию оружия, а также поговорить обо всем остальном. Как заметил Ле Галльен, Бутби был необычным писателем не только из-за впечатляющей скорости работы, но и из-за полного отсутствия амбиций и откровенности: «Хотел бы я, чтобы все авторы бестселлеров были такими же честными. Однако многие из них пишут не лучше и вдобавок изображают гениальность», - заключил журналист.

Самыми известными бестселлерами Бутби, похоже, стали книги «В странной компании: История о Чили и Южных морях» (1894), «Прекрасная белая дьяволица» (1896), «Фарос Египтянин « (1899), «Принц мошенников» (1900) и «Проклятие змеи» (1901) – и конечно, пять романов о докторе Николя: «Ставка на удачу, или вендетта доктора Николя» (1895); «Доктор Николя» (1896); «Жажда ненависти» (1898); «Эксперимент доктора Николя» (1899), «Прощай, Николя» (1901). По словам современников Бутби, все его романы продавались довольно хорошо, что было выдающимся достижением даже для популярного писателя, а Теренс Роджерс добавляет, что он был «любимцем публичных библиотек, предоставляющих книги напрокат». Бутби, без сомнения, был одним из самых богатых писателей своего времени. Коллеги-авторы часто упоминали его имя в лестных тонах, и он был почетным гостем на светских мероприятиях, таких как праздник, устроенный в честь окончания работы над «Национальным биографическим словарем», в котором появилась статья о писателе. Почти во всех книгах Бутби можно найти восторженные отзывы о его работах, хотя, похоже, большинство критиков довольно низко оценивали эти произведения.

Чаще всего критики отмечали, что писатель никогда не допускал падения интереса читателей. Его истории, полные событий и неожиданных поворотов (до такой степени, что их иногда называли «романами происшествий»), воспринимались как захватывающие и интригующие. Ему приписывали писательское дарование и богатое воображение – хотя все соглашались, что нередко опирался на сюжеты других авторов, – считали его ярким, живым и временами реалистичным рассказчиком и даже способным создателем остроумных сюжетных линий; с большим правом такое можно было бы сказать об Уилки Коллинзе. Те критики, которые посмеивались над Бутби, признавали, что в основе его успеха лежал интерес к сюжетам историй, но события, описанные в них, по их утверждению, были невероятными, а стиль – довольно банальным. ‘Не требовалось очень глубоких исследований», чтобы написать книги такого рода, которые получались у Бутби, как заметил Александр Сазерленд в своем безжалостном разборе сочинений австралийского автора. Некоторые отмечали, что писатель не заботился о логической связи событий, а просто нагромождал их друг на друга. В некрологе Бутби «Таймс» охарактеризовала манеру писателя как «откровенную сенсационность, доведенную до крайних пределов». Очевидно, это была критика, хотя в недавнем издании Бутби эта цитата использована на задней обложке – отзыв явно привлекает потенциальных покупателей: еще одно свидетельство того, что вкус критика не часто совпадает со вкусом обычного читателя. Откровенная сенсационность и ничего более - вот, собственно, чего хотела публика Бутби: «захватывающая история, достаточно короткая, чтобы ее можно было прочитать за один присест, и достаточно захватывающая, чтобы на время отвлечь читателя от жары и дневных забот». Кто-то из журналистов попытался объяснить враждебность многих критиков по отношению к Бутби простой завистью. Путевые очерки Бутби считались очень удачными и интересными; а то, что сочинитель легкой беллетристики может стать богатым и знаменитым, похоже, считалось неприемлемым. Однако всем авторам того времени так или иначе приходилось считаться с Бутби (и множеством популярных писателей-беллетристов). Те, кто хотел добиться успеха, должны были научиться писать, как он – иначе ничего не получится.  Перефразируя Честертона, можно сказать, что Англия в конце века была населена в основном усталыми людьми, которые «хотели просто получить книгу для чтения, а не нетерпеливыми людьми, которые хотели прочитать книгу» .

Как предвидел Ле Гальенн, произведениям Бутби не суждено было остаться в списках «нетленной беллетристики»; многие его романы казались блюдами, которые «лучше съедать горячими», и время могло лишить их привлекательности.

Однако этого не произошло – рассказы Бутби по-прежнему интересны, характеры сверхъестественных злодеев в романах выписаны замечательно, а «Проклятие змеи» до сих пор кажется пугающим и волнующим романом. А что финалы, как правило, гораздо слабее зачинов  - можно понять: читатель устает, ему рано или поздно захочется отбросить книгу и лечь спать… Но прежде его ждет несколько часов удивительного развлечения.... 

В следующей статье мы обратимся к романам Бутби и попробуем оценить его вклад в эволюцию романа-фельетона.

Комедийная ролевая игра Cthulhu Saves Christmas

MERRY CHRISTMAS!!!!

Михаил Елизаров. Некрономикон

Луиза Болдуин и Бесси Киффин-Тейлор создали не так уж много рассказов о сверхъестественном, и в одной книге можно собрать практически все их наследие, представляющее жанровый интерес. Одна из писательниц принадлежала к известному литературному семейству и активно публиковалась, другая – выпустила всего две книги. Одна тяготела к традиционным сюжетам, другая работала в традиции Э.Ф. Бенсона. Одна позировала для замечательных картин, о внешности другой мы не имеем представления. Одна писала просто и ясно, вторая тяготела к сложным конструкциям и тонким намекам. И тем не менее общего у Луизы Болдуин и Беcси Киффин-Тейлор очень много — куда больше, чем различий.

Плодовитая сочинительница художественной прозы и поэзии, Луиза Макдональд (1845-1925) находилась в центре поздневикторианского и эдвардианского политического и художественного общества. Все сестры Макдональд вышли замуж за очень известных мужчин, представителей влиятельных семейств; среди знаменитых родственников Луизы – шурин, художник Эдвард Бёрн-Джонс, и племянник, Редьярд Киплинг (сборник рассказов вышел с посвящением Киплингу).

В 1866 году Луиза вышла замуж за промышленника Альфреда Болдуина; она сочеталась браком в один день со своей сестрой Агнес, которая вышла замуж за Эдварда Джона Пойнтера. Сын Альфреда и Луизы, Стэнли Болдуин, трижды был премьер-министром Великобритании. После его рождения Луиза, судя по всему, выражала недовольство жизнью в Вустершире, где ее муж владел металлургическим производством. У нее  был  по  крайней  мере  один  выкидыш, и 

она проводила время в кресле и предпочитала темноту и одиночество. Исследователи, занимавшиеся историей семейства Макдональд, сообщали, что ее состояние улучшалось во время путешествий; предполагалось, что речь шла о нервном заболевании, особой форме ипохондрии. В 1870-х годах супруги путешествовали в поисках лечения, и Луиза перепробовала самые разнообразные средства. Она, судя по всему, выздоровела в 1883 году и играла ключевую роль в жизни поселения Уилден, недалеко от Стоурпорта. В 1886 году она выпустила книгу «Мученица Маммоны», а в 1889 году — «Историю супружества». Увы, после избрания Альфреда Болдуина в парламент в 1902 году здоровье Луизы снова пошатнулось, после его смерти (1908) болезнь вернулась. Тогда же Луиза в память о муже заказала Э. Бёрн-Джонсу витражи для церкви Уилден.

Внуки Луизы, Оливер и Артур, – соответственно второй и третий граф Болдуин из Бьюдли. Помимо романов, Луиза до последних дней жизни занималась сочинительством, писала рассказы и стихи, в том числе под псевдонимом «миссис Альфред Болдуин». Эверетт Блейлер назвал ее сборник, выпущенный в 1895 году, собранием «довольно обычных коммерческих викторианских историй о привидениях». Из общего ряда исследователь выделил «Пустую раму», отметив оригинальность некоторых деталей.

О Бесси Киффин-Тейлор (умерла в 1922 году) почти ничего не известно. Вся информация о ней связана с родственниками по линии мужа – преимущественно с сыновьями Уильяма Фрэнсиса Тейлора, архиепископа Ливерпуля. Бесси, тоже уроженка Ливерпуля, в 1892 году вышла замуж за Джеральда Киффина Тейлора, одного из сыновей архиепископа. Джеральд стал бригадным генералом и членом парламента от консервативной партии. Он выпустил книгу (или документальный отчет) под названием «Переселение обездоленных в Ливерпуле» (1913); речь идет о работе в жилищном комитете корпорации «Ливерпуль». Джеральд также был региональным комиссаром по жилищному строительству, представлявшим Ланкашир и Чешир в 1919 году. Его брат Остин также стал членом парламента, в то время как другой брат – юрист, Уильям Фрэнсис Киффин Тейлор, 1-й (и последний) барон Менан.

Согласно генеалогическим исследованиям джентльмена по имени Энтони Киффин, имя Киффин происходит от валлийского слова cyffin: «граница, предел, приграничье». А Киффины живут или жили преимущественно в Ливерпуле и в Уэльсе (Денбишир). Менан находится в Конви, Северный Уэльс, не так уж далеко от Ливерпуля, мы можем предположить, что у семьи есть валлийские корни. Эта информация перекликается с историями из сборника: хотя главные герои Киффин-Тейлор в основном живут в Лондоне, Уэльс появляется в двух  рассказах  в  виде любимого, но неназванного, «тайного» места, где скрываются главные герои историй. Некоторые обозреватели предполагают, что это автобиографическая деталь.

В некоторых источниках Бесси Киффин-Тейлор названа «леди», и остается только задаваться вопросом, не ошибка ли это; причиной могла стать родство с бароном Менаном. Хотя у Джеральда был титул кавалера Британской Империи, он, судя по всему, не давал супругам права на титулы «сэр» или «леди», и в соответствующих справочниках леди Киффин-Тейлор отыскать не удалось.

Таким образом, сборник «Из бездны безмолвия» стал единственным напоминанием о жизни и талантах сочинительницы (вторая книга, «Розмари» (1918), сохранилась лишь в одном экземпляре в Британской библиотеке). Лишь немногие ценители писали об этих рассказах, хотя упомянутый выше Э.Ф. Блейлер сравнил их с произведениями Э.Ф. Бенсона, известными большинству читателей этой заметки.

Авторская манера Киффин-Тейлор оригинальна; главные герои хорошо прорисованы, конкретизированы и иногда кажутся странными. Также стоит отметить прекрасные описания местности и пейзажей, особенно Уэльса. Тень Первой мировой войны заметна в некоторых историях, придавая им особую напряженности. В сюжетах есть оригинальные детали, хотя подчас они довольно сентиментальны. Скорее они напоминают «военные» рассказы А.М. Беррейджа и истории Мэри Уилкинс Фримен.

Сюжеты слишком сильно зависят от недосказанности - никто ничего не сообщает главному герою, и это становится причиной его необычного поведения. Персонажи поступают так, как хотят, а не так, как должны — для истории о привидениях это подчас губительно. Несомненно, самый сильный, оригинальный и мрачный рассказ Киффин-Тейлор — «За стенами дома»; история не забывается после прочтения, а причинно-следственные связи выстроены очень тщательно. Хотя в «Близнецах» есть свои интересные моменты, а в «Гостинице «Звездной»» главными героями являются эксцентричные брат и сестра, а также дальновидная и отважная собака.

Любопытно, что перед нами - подлинные истории о привидениях, речь идет не о туманных фантомах, а о физических сущностях, заявляющих о себе в реальности. Но — и это характерно для эдвардианской эпохи – физические проявления описаны как ирреальные; элемент сверхъестественного почти во всех историях привязан к времени суток или времени года, как было принято в викторианскую эпоху.

«Комната номер десять» — слишком запутанная история о призрачном проклятии. Персонажи, с которыми сталкивается главный герой, доставляют немало хлопот и скрывают от главного героя важную информацию по непонятным причинам. Результатом такой скрытности становятся длинные и бессодержательные разговоры и описания. Самая тайна вполне интересна, но раскрывается она искусственно и принужденно. Остается только предположить, как с подобным сюжетом справились бы Э.Ф. Бенсон и М.Р. Джеймс. Такие вопросы возникают и при чтении других рассказов, вошедших в настоящее издание. Напомним, что сборник Киффин-Тейлор появился после книги Джеймса «Худой призрак и другие истории» (1919) и до «Предупреждения любопытным» (1925).

Психогеография представляет особый интерес для читателей сборника – в таких историях, как «Пустая рама», «Особый дар» и «Ветер в лесу» очень эффектно использованы пейзаж и эмоциональное состояние, хотя в них нет ничего особенно нового. В рассказах реконструируются удивительные события, подчас мрачные и пугающие, а колорит обеспечивают отдельные детали.

В обоих сборниках есть истории подчеркнуто традиционные, тяготеющие к готике начала XIX столетия — таков рассказ «Сильвия», типичная история о цыганах, похищениях, пропавших наследниках и так далее, или «Самый странный из Уолфордов», посвященный проклятой вещи. Несмотря на кажущуюся неуместность подобных анахронизмов, рассказы читаются с интересом, пусть он и приобретает антикварный характер.

Конечно, в самых сентиментальных историях героинями становятся женщины, как в рассказе «Маленькие красные туфельки». Эта леди любит пустые жилища и исследует их, пробираясь внутрь, словно мальчишка-сорванец. Речь идет не об охоте за привидениями, а о поиске новых ощущений, о местах, где женщина обретает свободу, в том числе свободу воображения. В подобных «женских» текстах монологи героинь чаще всего выражают позицию авторов; хотя, например, в рассказе «Вода и влюбленные» миссис Болдуин рассказывает сентиментальную историю, отказавшись от «женской маски».

Сами сюжеты в таких случаях довольно прямолинейны, содержат несколько интересных деталей и, как правило, завершаются внезапным финалом. Модные оккультные и спиритические доктрины почти не получают развития в текстах, за исключением рассказов «Особый и дар» и «Близнецы», в которых, впрочем, мы тоже не найдем последовательного изложения эзотерических теорий.

Рассказы отличаются серьезностью – подчас избыточной; видимо, авторы этих произведений не были склонны к иронии и самоиронии, к своим переживаниям относились с чрезмерной серьезностью, и оканчивались, как правило, переживания героев очень печально. Однако в рассказе о гостинице «Звездной» все-таки находится место для юмора – увы, это исключение, как правило, авторы рассказов о привидениях в начале ХХ века старательно подчеркивали значительность своих сюжетов, избегая комических ноток.

Конечно, далеко не все рассказы можно назвать традиционными и архаичными. Писательницы искали свои темы и повороты сюжетов – но основную проблему эдвардианских страшных историй подметил остроумный комментатор в сети: если бы тайна не получила однозначного объяснения, эффект был бы гораздо сильнее. А сочинители и сочинительницы рассказов о привидениях на рубеже веков стремились к новизне — и в то же время к определенности. Со временем стало понятно, что однозначность и окончательность суждений противопоказана страшным историям эпохи модернизма, когда сомнения и неуверенность становятся едва ли не основными источниками ужаса. Но в истории жанра квазивикторианские рассказы Болдуин и Киффин-Тейлор (которые никак нельзя назвать дамскими) все-таки заняли особое и довольно важное место.

Ульрик Добени, который родился в 1888 году в семье Джеймса Френсиса и Евы Добени, и умер в 1922 году, создал лишь один сборник рассказов о сверхъестественном; книга была исключительно редкой, только рассказ «Сумах» перепечатывали – сначала в журнале «Пограничье» (1985), потом в антологии Ричарда Дэлби «Родичи Дракулы» (1987). Однако в конце века книгу «Элементаль» дважды переиздали, и теперь статус Добени как малого классика weird fiction кажется несомненным.

Подробности жизни Добени выяснить почти так же трудно, как найти первое издание его сборника; впрочем, известно, что он был увлеченным коллекционером антиквариата и деревянных духовых инструментов, а также историком и археологом. Все эти интересы отразились и в страшных рассказах, и в других книгах, таких как «Древние церкви Котсуолда» и «Духовые инструменты, древние и современные». Удалось разыскать и еще один рассказ Добени о сверхъестественном, не вошедший в сборник — «Кубок» был напечатан в журнале «Премьер» в апреле 1919 года. 

Можно только удивляться, почему Добени так долго оставался позабытым; это убедительный и яркий рассказчик, который поделился с читателями некоторыми прекрасными оригинальными идеями: навязчивая одержимость, которую несет прилив; дерево-вампир сумах; египетская реликвия, требующая возвращения на родину; странный, музыкальный инструмент с призраком; писатель, который может добиться успеха только тогда, когда поддается влиянию незримой силы; кубок Борджиа, который едва не убивает нового хозяина. Уникальное чувство локального колорита и замечательное описание звуковых деталей позволяют оценить талант Добени, который отразил все свои увлечения, оставаясь в рамках традиционного жанра. 

«Сумах» — удивительное решение темы вампиризма. Рассказ ведется от третьего лица, но точность деталей придает повествованию поистине мемуарную убедительность. Добени бросает вызов всем жанровым условностям и разрушает канон вампирского мифа, смешивая поразительные образы. Автор явно опередил свое время. Некоторые современные критики сравнивают «Сумах» с фильмами Тима Бертона и произведениями «новой готики».

Конечно, все дело в заглавном образе. Большой сумах с набухшими малиновыми листьями стоит посреди Клайв-Грейндж, высокий и могучий. Юную Айрин влечет к этому дереву, она устраивается среди ветвей – и обнаруживает, что засыпает и страдает от кошмаров в «объятиях» сумаха. Сны становятся все более навязчивыми, вызывают ужас и боль в состоянии бодрствования и оставляют физические следы… Возле дерева не растет трава, птицы падают рядом с ним замертво, листья меняют цвет, а кузина Джеральдина умерла, проведя несколько ночей подле сумаха. Разумеется, миф об анчаре, сексуальная одержимость викторианской эпохи и соединение «крови и природы» имеют самое прямое отношение к созданию этого блестящего сюжета

Добени дополняет мифы о вампирах, привнося совершенно новые мотивы в жанр и производя неизгладимое впечатление на читателя с самой первой страницы. "Сумах" — не просто еще одна история ужасов; это кульминационное достижение в рамках жанра; жуть и беспокойство читатель чувствует почти физически. Стиль Добени может показаться суховатым, но автор настолько безупречно сочетает диалоги с описаниями, что создается впечатление, будто персонажи действительно стоят перед нами и разговаривают.

Но выбор сюжета примечателен по двум причинам. Во-первых, рассказ строится вокруг двух главных героинь женского пола и отсутствующего мужского персонажа, который играет центральную роль в финале истории; одно это делает текст уникальным. Во-вторых, что еще важнее, «Сумах» успешно объединяет странную историю биологического содержания с легендой о вампирах. Растение воплощает и природные силы, и силы сверхъестественного; так появляется подлинный вампир.

В пересказе сюжет может показаться нелепым, но Добени ухитряется удержаться на границе «кэмпа» и самопародии. Женщина, стремясь разгадать тайну трагической гибели двоюродной сестры, сталкивается с растением, которое обрело черты вампира, некогда обитавшего в английской сельской местности. Сумах вырастает из кола, воткнутого в сердце вампира – и обретает гипнотическую силу, соблазняя молодых женщин, притягивая их к своему стволу. Разумеется, психосексуальный подтекст очевиден, особенно когда «безжалостные» руки смыкаются вокруг героини, а из прекрасной белой шеи высасывают кровь, разрывая одежду и лишая воли… 

Конечно, о растениях-убийцах писал не только Добени; у него немало предшественников. В «Странной орхидее» Герберта Уэллса (1894) экзотическое растение душит и едва не убивает человека, в. "Хищнике" Люси Хупер (1889) растение убивает после эволюционного скачка, когда у него появляются «ноги, похожие на весла», и способность двигаться; в «Рассказе американца» Артура Конан Дойла (1880) гигантская мухоловка давит и поедает людей на американском Западе; в «Древних огнях» Элджернона Блэквуда (1912) целый лес восстает против человека (хотя у Блэквуда сюжет решен совершенно в другом ключе). Готические пейзажи и устрашающие атрибуты, конечно, всегда были частью готической литературы, но истории о растениях, убивающих людей, уникальны. Растения иногда ассоциируются с соблазнительными женщинами, иногда воплощают беспокойство по поводу колониальной среды, а иногда внешним видом и поведением напоминают животных, тем самым подчеркивая опасения как по поводу вырождения человека, так и по поводу эволюции растений.

 

Иллюстрация к рассказу Г. Уэллса «Странная орхидея». «Пирсонс мэгезин», 1894.

"Сумах» Добени является ярким примером этой литературы о вампирических растениях, но это едва ли единственная история о кровососущих растениях. Возьмем, к примеру, «Дерево-людоед» Фила Робинсона (1881). В нем дядя рассказчика Перегрин Ориел отправляется в Центральную Африку и сталкивается с деревом, которое сначала хватает и убивает оленя, а затем обвивает ветвями маленького мальчика. Дерево, «дрожащее каждой веткой, бормочущее о крови и укоренившееся в почве», тянется к Ориелу всеми ветвями, прежде чем он чудом спасается. Несколько дней спустя он находит труп маленького мальчика «с сотней листьев-вампиров, все еще цепляющихся за него». Точно так же «Пурпурный ужас» Фреда М. Уайта (1899) и «Каспер Крейг» Мод Хоу Эллиот (1892) рассказывают о кровожадных орхидеях. Как редкая пурпурная орхидея Уайта, так и орхидея Эллиот, которая становится красной после кормления, имеют зубы (или похожие на зубы наросты), сосут кровь и пытаются убить своих жертв-людей.  Орхидеи  занимают видное  место  во многих произведениях подобной фантастики, на самом деле, вероятно, вдохновленные «помешательством на орхидеях» или «орхиделириумом» викторианской эпохи, когда многие частные коллекционеры искали новые и редкие виды растений.

«Вырвался из объятий дерева-людоеда». Американский еженедельник, 4 января 1925 года.

 

Хотя эти истории занимательны и забавны, они также выражают реальные опасения по поводу эволюции и вырождения, которые усилились после публикации работ Дарвина «Насекомоядные растения» (1875) и «Сила движения у растений» (1880). Ужас в них отчасти проистекает из изменения естественного порядка вещей — вместо того, чтобы служить пищей для людей, эти растения стремятся поглотить нас. Идея о том, что растительная жизнь может эволюционировать и дать отпор людям, по-прежнему очаровывает нас и сегодня, о чем свидетельствуют современные фильмы эко-ужасов и литература, включая книги Д. Вандермеера и  М.Р. Кэри (2020). В конце концов, человечество было бы уязвимо перед планетой, которая решила дать отпор людям, разрушающим ее. Так что, даже когда вы смеетесь над этими историями о кровожадных растениях, обязательно следите за своими орхидеями. Растения в этих историях обычно либо опутывают и душат своих жертв, либо жадно питаются кровью своей жертвы-человека. Истории о растениях, которые обладают кровью или нуждаются в ней, особенно интересны, поскольку они еще больше стирают границу между человеческой и нечеловеческой жизнью. Как отмечает Дон Китли, «хотя люди уже давно признают родство с животными — действительно, движение за права животных девятнадцатого века было основано на прочной основе этого родства — близость человека к растениям так же долго была исключена». Эти истории, в которых у растений есть вены и им нужна кровь (или похожий на кровь сок), предполагают, что растения - наши опасные и чудовищные родственники. Растения изображаются как нуждающиеся в питании и защите точно так же, как люди. Потребность в крови также, конечно, сближает этих растительных монстров с вампирской литературой того периода. Тем не менее, в то время как бывшие вампиры-люди могут быть заманчивыми и обольстительными (Дракула, Кармилла), есть что-то неестественное и особенно ужасающее в растении, которое захватывает молодых женщин своими ветвями, выпивая из их горла. Кроме того, в этих историях, как и в других готических произведениях, угрозу представляет не отдельный сверхъестественный монстр, такой как вампир, призрак или оборотень, а целая экосистема, которая может эволюционировать, чтобы работать сообща, чтобы победить врагов-людей. Подразумеваемая угроза гораздо серьезнее.

В рассказе «Алые маки» Добени возвращается к «растительным ужасам», хотя источником страха может стать и редкая вещь, и антикварная архитектурная деталь, и даже литература… О каждом из рассказов можно было бы написать так же подробно, как и о «Сумахе». В целом эти истории представляют не просто забавные опыты в жанре «хоррор», а интересные примеры сочетания разнородных тем и мотивов. Мир Ульрика Добени тесен, но довольно сложен и запутан - и похож на спутанные ветви сумаха....

 Этот блестящий, циничный и изящный рассказ Лин Картер напечатал в замечательной антологии Джеральда Пейджа "Nameless Places", которой вскорости можно будет посвятить особый пост - это была одна из последних попыток издательства "Аркхем-хауз" сохранить "дух эпохи Лавкрафта". А также рассказ позволяет понять, как на самом деле относился к "затворнику из Провиденса" его "последний ученик". Перевод взят из книги: Лин Картер. Мифы Ктулху. оПУС-М; Пегана пресс, 2018.

В долине Пнат

 Ночь за ночью высокие свечи из трупного жира медленно догорали в узких стрельчатых окнах моего старого дома из черного камня на одиноком мысу над северным морем, пока я изучал сморщенные свитки пергамента из кожи птеродактиля, выискивая в корявом древнем иератическом письме секрет эликсира Игтар: но поиски мои были тщетными.

Так я, некромант Эйбон, зашел в тупик в своих исследованиях. Собрание старинных свитков, из которого я впервые узнал о замечательных свойствах эликсира Игтар, было извлечено из покрытой льдом и разрушенной веками гробницы в пустынных пустошах Му Тулана. Эта гробница и древние свитки, которые в ней находились, по общему мнению, принадлежали самому великому Зону Меццамалеху, могущественному и потрясающему колдуну, чьи тауматургические достижения стали подлинной легендой. Этот Зон Меццамалех жил на планете в древние и отдаленные циклы, и я могу только предположить, что в его давно забытую эпоху ингредиенты, тонкая примесь которых придавала эликсиру поразительную силу, были хорошо знакомы; но знания о них пришли в упадок с тысячелетиями, и к рассвету нашей собственной темной эры давно потускнели в умах младших и более поздних магов.

Медленно и кропотливо я один за другим расшифровал источники и наименования нескольких странных компонентов драгоценного Игтара; только один ускользнул от моего знания, и это было вещество, которое загадочный Зон Меццамалех назвал «жидкостью Глууд». Напрасно я просматривал свои магические энциклопедии, свои справочники по демонологии, свои сборники заклинаний. Нигде в трудах самых могущественных колдунов Гипербореи я не смог найти ни единого упоминания о сводящем с ума и неуловимом флюиде Глууда. Названия меняются от эпохи к эпохе: одно из них выходит из употребления, сменяясь неологизмом: меня дразнила возможностью того, что таинственная жидкость может находиться под рукой, скрытая за новым названием. И я был полон решимости добиться разгадки секрета любой ценой.

Я безуспешно советовался со своими братьями-чародеями, но они тоже ничего не знали о загадочном Глууде. С помощью мощного кристалла я вопрошал тех, кто обитает в прежних мирах или на планетах, вращающихся вокруг отдаленных звезд. От одного из этих далеких собратьев, некоего Маал Двеба, выдающегося тауматурга из мира, известного как Ксикарф, я впервые услышал о глубоко образованном мудреце, который жил один в роскошном доме под вершинами Трока. Мой нездешний собрат был непреклонен в своем утверждении, что если этот тот человек по имени Шуггоб, не обладал секретом Глунда, тогда он не известен никому другому в этом эоне.

Я испытывал некоторое отвращение при мысли о путешествии в это далекое и несколько сомнительное царство, о котором древние тексты сообщают прискорбные вещи, и о котором наставник, под опекой которого прошла моя юность, изрекал суровые предупреждения. Увы, если бы я только остановился... если бы задержался, чтобы глубже изучить манускрипты и фолианты из моих магических архивов, прежде чем опрометчивая и импульсивная натура погнала меня в темную и отталкивающую долину Пнат! Но жажда постичь последний секрет чудесного эликсира влекла меня с непреодолимой силой; и я размышлял над апофегмой, что слабое сердце ничего не получит.

И таким образом, путем, который я с содроганием вспоминаю и не желаю описывать в деталях, я пришел к Семистам Ониксовым ступеням, по которым рискнул спуститься, и к Вратам Глубокого Сна, через которые я прошел, и отправился в Зачарованный лес. Окутан тягостным мраком этот зловещий лес, где огромные и уродливые дубы сплетают ветви над головой, в то время как маленькие немигающие глаза, похожие на крошечные рубины, сверкают из глубин темных провалов возле узловатых сплетенных корней. Я знал, что эти леса были прибежищем хитрых и скрытных зугов, о которых легенды не сообщают никаких внятных сведений, и поэтому я испытал искреннее облегчение, когда прошел по той тропе, не столкнувшись ни с вызовами, ни с препятствиями.

По тусклому и демоническому мерцанию далеких полярных сияний (чье смутное фосфоресцирующее свечение включало девять оттенков, неизвестных ни одному материальному существу спектру) я наконец разглядел далекие зубцы, которые, как я знал, и были сказочными вершинами Трока. Теперь я шел осторожными путями, ибо в этих темных краях обитали непристойные и чудовищные существа, которые с визгом убирались с моего пути, изгнанные могучими рунами, вытравленными кислотами, которые выделены из слюны василисков и с помощью которых мой артэм (или волшебный меч) отталкивал Тех, кто обитает в этих долинах.

Я пошел дальше, ступая по высоким кочкам бесцветного лишайника, который хрустел, превращаясь в илистые пятна под подошвами сандалий из шкуры мастодонта. Теперь все вокруг меня стало совершенно черным, за исключением небесных лучей парообразного свечения, которые вспыхивали и мерцали далеко над головой. Вершины Трока стали серыми и теперь возвышались надо мной, как стена, возведенная безумными титанами, и пик за пиком вырисовывались на фоне темноты, окутанные слабым пламенем фантастического полярного сияния.

Миновав тускло освещенные поля, по которым шел мой путь, я наконец добрался до странного дома, чьи толстые непрозрачные окна злобно смотрели из-под низкой крыши, как остекленевшие глаза безумца, уставленные из-под нахмуренных бровей. Из серого крошащегося камня был построен этот низкий странный дом — из очень древнего камня, сухого, порошкообразного, пористого и расслаивающегося. Вместо лужайки перед старым низким домом тянулись корявые пятна плесени и лишайника, а вместо живой изгороди были разбухшие заросли отвратительных пятнистых грибов.

Дверью служила крышка гроба из черного, изъеденного червями дерева, а дверная ручка была сделана из полированной белой слоновой кости, в которой я с содроганием узнал человеческий череп.

Несмотря ни на что, я постучал — и по моей коже поползли мурашки от прикосновения к мокрому, гнилому, мертвому дереву — и, наконец, хозяин приветствовал меня и пригласил войти. Этот Шуггоб был пожилым и вежливым упырем со спокойными повадками ученого, он был высок и худощав, с серой кожей, которая плохо сохранилась вокруг ноздрей, век и уголков рта — там, где потрудились черви. Шуггоб приветствовал меня скромными словами, протянул руку (которая была холодной, упругой и ужасно сильной) и провел меня в гостиную, где холодное мясо, разложенное на блюде, и холодное вино в свинцовых кубках составляли умеренную трапезу, которой он предложил мне утолить голод и жажду, пробужденные путешествием. Но вино, холодное и вялое, темно-малиновое и без примесей, напоминало застывшую кровь, вытекшую из артерий разлагающегося трупа; а котлеты из холодного белого мяса, с тонким вкусом и нежной хрустящей корочкой, судя по очертаниям и плотности, могли быть срезаны с боков человеческих младенцев; поэтому, сдерживая легкую дрожь отвращения, я отказался от ужина и завел разговор о цели своего визита.

К моему несказанному восторгу, упырь спокойно признал, что ему ведомо о неуловимой жидкости Глууд: на самом деле, он сообщил, что в этот самый момент в подвалах под его древним низким домом хранится помянутый редкостный отвар. Шуггоб довольно долго рассуждал о жидкости Глууд, но невнятно и странно; смысл его слов было очень трудно постичь — до такого состояния разложения его довели преклонный возраст и сомнительная диета. Мне не нравилась липкая темнота комнаты, слабый скрип двери позади моего стула, вонь, которая время от времени поднималась из дальних подвалов; и по мере того, как прожорливый слюнявый упырь продолжал что-то бубнить, я слабел от нетерпения, желая уйти из этого низкого странного дома из древнего камня и из самой долины Пнат. Поэтому я не стал продлевать свой визит, требуя разъяснить те замечания Шуггоба, которые ускользнули от моего понимания, но с некоторой резкостью попросил показать драгоценную жидкость.

Упырь вывел меня из комнаты и проводил через залитые мраком покои, затянутые паутиной и усеянные обглоданными костями; он поднял люк, покрытая плесенью каменная плита которого отвратительно напоминала надгробие. По скользким ступеням мы спустились по изогнутой лестнице в ледяную черноту, и все это время нам в лицо непрерывно дул холодный влажный ветер, исполненный невыразимой мерзости из неведомых глубин — то было сырое дыхание самой Бездны.

Наконец мы ступили под голый каменный свод, где бархатный полумрак с трудом разгоняла зеленоватая бледность призрачного света; нездоровое сияние, лишенное источника, напоминало фосфорный блеск ускоренного разложения.

И в этом отвратительном сиянии я увидел что-то похожее на огромный котел из гладкого белого камня, в котором лежало сложенное чашей и подрагивающее внутри раздутое чудовищное существо из серой студенистой слизи; что это было, я не знал, но зрелище оказалось отвратительным: нечто блестящее, влажное, пульсирующее скрытой жизнью. И округлая поверхность его представляла собой массу морщинистых, извивающихся, червеобразных извилин, из которых вытекала холодная маслянистая слизь, источавшая невыносимо мерзостное зловоние. Я видел, что в эту штуку воткнуты острые кривые ножи и из ран, которые они непрестанно бередили, медленно точились капли жидкости.

Справившись с отвращением, я наклонился ближе к дрожащей массе разбухшей плоти, в то время как упырь Шуггоб в своей невнятной и неряшливой речи сообщил мне, что маслянистая струйка, которую я увидел, была не чем иным, как жидкостью, из которой, согласно заветам Зона Меццамалеха, можно приготовить эликсир Игтар.

Я наклонялся все ближе и ближе к раздутому серому существу, чья морщинистая и пульсирующая плоть источала отвратительный ихор, и вдруг в призрачном слабом свете мне показалось, что я мельком увидел — может ли это быть правдой? — О повелитель Тсатоггуа!— закричал я, потрясенный до самых глубин моей души — закричал и, словно одержимый, побежал вверх по винтовой лестнице и прочь из ужасного низкого дома в долине Пнат; и за все бесчисленные циклы своего волшебным способом продленного существования, с того часа и по сей день, я никогда больше не осмеливался посетить странные и тревожные тенистые просторы долины Пнат; и по сей час мои сны становятся отвратительными из—за воспоминаний о том, что я мельком увидел в тусклом зеленом свете окончательного и отвратительного разложения... об этом обнаженном, блестящем, распухшем, непристойном живом мозге — замученном до предела и не способном умереть — чьи мерзкие слизистые выделения составляют утраченный тайный ингредиент ужасного эликсира, который я теперь никогда не сварю и замечательных свойств которого теперь никогда не постигну.

В типографии следующие книги

Серия "Книга Чудес":

Фредерик Коулс. Замок в лесу

Хью Уолпол. Тарнхельм

Грант Аллен. Башня Волверден

А. К. Бенсон. Следы на снегу

Серия "Странная классика":

Антикварная коллекция. Том 2 (внимание: для любителей Э.Ф. Бенсона, хотя и не сам Бенсон)

Когда что-то отпечатают, вывешу обложки; если найдутся покупатели на первую книгу, будут отпечатаны и следующие. 

Как всем понятно, после 24 февраля новые проекты заморожены, выходит только то, что было готово или почти готово. 

Да, и еще новость: в типографии многострадальный "Зантодон" Лина Картера, мне экземпляр обещали - как только получу, вывешу здесь

Издательство "РИПОЛ классик" анонсировало в серии "Библиотека Лавкрафта" сборник Э.Ф. Бенсона (рассказы разных лет и роман "Книги Судей"). В серии (этот проект курирует Олег Моисеев) будут выборочно переизданы некоторые произведения, ранее выходившие в "Странной классике" и "Книге Чудес". Следует отметить, что серия ориентирована на публикацию "избранного", поэтому полного собрания Мэйчена, положим, ждать не стоит - однако ожидаются очень интересные новинки; надеюсь, сотрудничество продолжится и читатели получат немало хороших книг.

 Итак, заключительный, 16-й том собрания сочинений классика weird fiction.

Шерлок Холмс, Лавкрафт, Черный человек и… Фрэнк Белнап Лонг: Роман, повесть, рассказы / Пер. с англ. А. Сорочана. Литера-Т, 2018. — 368 с., илл. (Литера-Т. Коллекция).

В заключительный том собрания сочинений классика weird fiction вошли произведения, героем которых стал Фрэнк Белнап Лонг: роман Питера Кэннона о Лавкрафте и Холмсе, юмористический рассказ Р.М. Прайса, знаменитая повесть Т.Э.Д. Клайна… Также в книгу включены рассказы самого Лонга — от одного из первых («Цена доктора Уитлока») до самых последних, грустных и мрачных историй 80-х. И завершает собрание интервью, которое писатель дал журналу «Сумеречная зона». Иллюстрации С. Фабиана и других художников

Приобрести можно на сайте alib.ru или на fantlab.ru

                                                Содержание

Питер Кэннон

Добрые старые времена........................................ 5

 Роберт М. Прайс

Обитатель Кастрюли, или Паста из пожирателей пространства......... 113

 

Т.Э.Д. Клайн

Черный человек с рогом.................................... 120

 

Фрэнк Белнап Лонг

Цена доктора Уитлока...................................... 174

Опасный эксперимент...................................... 181

Сватовство вампира......................................... 184

Ужас в Отрезанной бухте................................. 201

Младенцы из ада............................................... 230

Когда пойдут дожди......................................... 265

Осенние гости.................................................... 282

Ночь репетиции................................................ 298

Вручение диплома............................................. 312

Возлюбленный в лесу........................................ 326

Погребение в лесу.............................................. 336

 

Фрэнк Белнап Лонг о литературе, Лавкрафте и «золотом веке» «Weird Tales»........ 345

Источники......................................................... 363

 Заранее прошу прощения за умные слова и отвлеченные рассуждения - статья не столько о Коулсе, а о судьбе ghost story. Статья - черновик послесловия к собранию сочинений Ф. Коулса (выходит в серии "Книга Чудес"). Один из рассказов Коулса можно прочитать здесь.                                       

Фредерик Игнатиус Коулс — английский писатель, о котором практически не упоминают историки литературы. В свое время он был довольно известен, его путевые заметки о Корнуолле пользовались некоторой популярностью, а публицистическая книга «Это – Англия» стала своеобразным послевоенным манифестом. Но сочинения о сверхъестественном, публиковавшиеся в 1930-1940-х годах в малоизвестных журналах и составившие два сборника, были позабыты на несколько десятилетий. Хью Лэмб включил рассказы Коулса в свои знаменитые антологии, содействовал переизданию этих произведений – в итоге в 1993 году появилось полное собрание страшных историй Коулса; в эту книгу вошел и третий сборник, который сам автор издать не успел.

Читатели этой книги наверняка отметили удивительное богатство и разнообразие сюжетов, своеобразную интерпретацию канонов ghost story и занимательные смешения жанров. Но у читателей наверняка остались вопросы: почему эти истории так легко позабылись? Почему удивительный мир готической новеллы середины ХХ века оказался таким закрытым и недоступным? Неужели в текстах Коулса есть какой-то фундаментальный недостаток? Где граница, отделяющая Коулса от «школы М.Р. Джеймса» и от неоготики 1960-х? И для ответа на эти вопросы нужно обратиться к истории жанра «рассказов о привидениях» и к методологии исследования этого жанра.

Как жанр, современные истории о привидениях связаны с исторической травмой, воспоминаниями о ней и ее затяжными последствиями. В этих рассказах призрак – то, что возвращается из прошлого и вторгается в настоящее, разрушая как предполагаемую отделенность настоящего от прошлого, так и стабильное наследие этого прошлого. Есть две парадигматические исторические травмы, которые реконструирует (условно) современная история о привидениях.

Первая - это переход от феодализма к капитализму и, как следствие, переход власти от аристократии к буржуазии. А вторая, по сути, является повторением первой, поскольку при империализме различные части мира переживают насильственный переход к современности. Хотя первый разрыв, если он вообще имеет историческое значение, произошел примерно за двести лет до того, как обрела устойчивую форму современная история о привидениях, запаздывание неизменно является одной из характеристик жанра. И независимо от того, можно ли считать эту модель точной и полезной для понимания социальных изменений в XIXвеке, в подавляющем большинстве случаев истории о привидениях содержат именно такое изложение событий прошлого.

Решающее значение для появления истории о привидениях имеет появление реалистического романа в его современной форме. История о привидениях, как и все жанры, обретает значение только благодаря отличиям от других жанров и связям с ними. История о привидениях не старается показать, что отличается от народной сказки, но в ней определенно присутствует реалистический элемент. История о привидениях может таким образом реагировать на реализм, может вести с ним диалог, потому что в реализме с самого начала уже было что-то призрачное. Роман долгое время понимался как жанр, который берет на себя бремя эпоса, когда эпос больше не может его нести: он представляет социальную целостность мировой системы. И этот проект – представление социальной целостности, создание видимых структур, которые незримо поддерживают переживаемый опыт повседневной жизни, – именно то, что сами реалисты представляли в «призрачных» терминах. И в рассказе о привидениях подобная схема представлена в сгущенном виде, подчас она упрощена, но при этом остается «пограничной», почти видимой.

В начале девятнадцатого века появилась новая жанровая форма: исторический роман, в котором история играла особую роль в реалистическом представлении о социальной целостности. Современная история о привидениях возникла в то же время как контраргумент против этой взаимосвязи между историей и социальной целостностью. Английская традиция историй о привидениях началась с Вальтера Скотта, а не с Дефо или готического романа, потому что только благодаря Скотту и новым формам исторического сознания конца восемнадцатого и начала девятнадцатого веков «история о призраках» смогла реализовать проект представления непростых отношений между исторической травмой и современностью.

Как правило, истории о привидениях связаны с каким-либо имуществом, «обремененным» прошлым: чаще всего это старинное здание, физическое воплощение образа жизни поместного дворянства. Здесь речь идет об исторической травме. Причина появления призраков заключается в том, что дом заселен некоторыми представителями недавно появившейся буржуазии или последними потомками вымирающих аристократов, род которых вот-вот прервется. Таким образом, источником беспокойства становится как буржуазное стремление узаконить наследование социальных пространств аристократической власти, так и желание аристократии сохранить свою легитимность. И ключевой точкой повествования, моментом, который порождает ощущение «преследования» (haunt), является травматический переход от феодализма к капитализму. Травма является основополагающей предпосылкой этого повествования о современности.

Параллельно с переходом от феодализма к капитализму в Европе возникает вторая главная проблема истории о призраках – она связана с империей. В определенном смысле опыт империи всегда был «призрачным» повторением кровавого перехода Европы в современность, как будто Британия продолжала «выходить за пределы», чтобы заново изводить и «преследовать» других; травма повторялась снова и снова. Даже в самых ранних версиях «истории о привидениях» основное внимание уделяется тем частям Британии, где подобный переход совершается с опозданием, где прошлое еще длится: горцы Скотта, ирландские крестьяне Ле Фаню все еще сохраняют прежнюю идентичность, феодальные сельские общины в литературе эпохи Диккенса и Гаскелл еще реальны. Поэтому неудивительно, что история о привидениях становится ключевым жанром для повествования о процессе, посредством которого дальние пределы Британской империи интегрируются в современность; призрак позже становится ключевой фигурой в мировой пост-имперской литературе двадцатого века.

История о привидениях усложняется по мере того, как мы переходим к концу девятнадцатого и началу двадцатого веков. Обычно именно этот период считается золотым веком жанра, на самом деле трудно не почувствовать, что жанр все больше «работает на автопилоте», что основные приемы бесконечно повторяются с минимальными вариациями. Истории о привидениях, даже хорошие, продолжают сочинять в двадцатом и двадцать первом веках, хотя функция такой истории как негативного образа реалистического проекта постепенно утрачивается, поскольку реализм перестает быть доминирующим литературным стилем, его сменяет модернизм, а затем и постмодернизм. Но писатели-модернисты нашли способы сделать что-то новое с фигурой призрака, в основном выйдя за пределы собственно истории о привидениях. Форма эдвардианской антологической литературы отступает на второй план, а на первый выходит призрак, ключевая фигура в «высокой» литературе двадцатого века; функции призрака радикально меняются в разных контекстах. В модернистской литературе призрак воплощает не сохранение прошлого в настоящем, а скорее само настоящее, современность воспринимается как все более абстрактная, расплывчатая и неосязаемая – призрачная. И в постколониальной литературе призрак появляется на пересечении конкурирующих традиций: классической литературы империи и традиций коренных народов (хотя призрак имеет совершенно разные местные значения, постколониальные коннотации обеспечивают и локальный колорит, и специфические детали). Нигерийский буш и доколониальная Ирландия – локации принципиально различные, но в постколониальных историях о привидениях важны не локальные особенности, а скорее понятие доколониального, немодернистского.

Неудивительно, что истории о привидениях не имеют какого-то единого смысла. Чтобы понять смысл любой конкретной истории о привидениях, необходимо поместить ее в контекст, обеспечиваемый не только другими историями о привидениях, которые предшествуют и следуют за ней, но и более широкой литературной историей, которая ее окружает. Истории о привидениях последовательно затрагивают те же проблемы эпистемологии, репрезентации и осмысления, которые решаются в реалистических романах, и их лучше всего понимать как диалог с такими реалистическими романами. Оказалось, что проекты реализма и истории о привидениях никогда не отдаляются друг от друга.

Вся литература делает отсутствующее настоящим, а невидимое – видимым. Жанры формируются для того, чтобы помочь читателям осмыслить сегодняшний опыт, какой-то близлежащий участок истории. Но затем они передаются уже как формы повествования – как шаблоны, – в которые затем проникают все новые фрагменты реального опыта. Жанры обязательно пытаются осмыслить настоящее, используя терминологию прошлого. Они даже, если хотите, представляют своеобразный опыт вторжения в прошлое, демонстрируют монополию прошлого на определенную понятность. И в этой степени жанровые тексты призрачны.

Учитывая, что так устроена вся жанровая литература, история о привидениях – это не маргинальный жанр, а скорее жанр, в котором важнейшие аспекты и вопросы литературы рассматриваются более прямолинейно, чем где-либо еще. И это будет продолжаться до тех пор, пока у нас все еще есть истории, которые мы можем рассказать, и желание рассказать их.

Истории о привидениях являются ответами на другие литературные формы в той же степени, в какой они являются ответами на вызовы исторического момента; вопросы, которые волнуют авторов историй о привидениях и на которые они пытаются ответить, – не только политические и идеологические, но также и литературные.

Но нельзя забывать и о теоретико-философских аспектах истории о привидениях – например, о том, что в европейской философии описывается как «призрачный поворот». Многие связывают эту трансформацию европейской философии с «Призраками Маркса» Ж. Деррида. Но для нас (и для Коулса, напомним) куда ближе и актуальнее другой текст – «Бытие и ничто» Ж.-П. Сартра.

Бытие –  это, по сути, термин Сартра для обозначения всего предметного мира. Сартр утверждает, что обычные объекты идентичны самим себе. Что необычно в человеческих существах –то, что они не идентичны; они не совпадают сами cсобой. (Таким образом, Ничто - это, в широком смысле, слово для обозначения предмета: по сути, название книги Сартра на самом деле «Субъект и объект», вот только объект занимает антикартезианское первенствующее положение и поэтому стоит на первом месте.) Мы можем сказать, что книга - это книга. Но мы не можем сказать, что Александр Сорочан – это профессор кафедры литературы, подразумевая тот же самый исчерпывающий смысл.

Но Сартр усложняет концепцию. Во-первых, он указывает, что люди – не просто субъекты; они также остаются физическими объектами в мире. И, во-вторых, Сартр объясняет, что большинство людей стремятся к определенной идентичности. Они хотят быть такими, каковы они есть, или такими, какими они себя считают. Человек хочет быть субъектом-объектом; Сартр говорит не о том, что люди стремятся к телесности без разума, а скорее о том, что они хотят быть полностью сами собой. И по его словам, «невозможный синтез» субъекта и объекта – это «вечно отсутствующее существо, которое преследует» субъекта. Все люди страдают, потому что их «постоянно преследует завершенный синтез, которым они собой представляют, не будучи в состоянии им быть». Человек – и тело, и разум, но не синтез тела и разума. В более общем плане: «Сознание может существовать только будучи вовлеченным в это тело, которое окружает его со всех сторон и парализует его своим призрачным присутствием». Очевидно, что здесь есть определенная связь с модернистским пониманием призрака: быть субъектом - значит быть преследуемым. Но философия Сартра в этом отношении неисторична; бытие – то, чем оно является не только сейчас, в условиях современного капитализма, но скорее универсально истинное человеческое состояние. Таким образом, настойчивое использование понятия «призрачность» также знаменует присутствие истории, которая в остальном отсутствует, то есть викторианские призраки с тем же успехом могут быть и «современными», а «бытие» Сартра – это современное состояние, в котором призрачным наваждением становится идея завершения или синтеза, понимаемого как нечто утраченное, метод идентичности, выдаваемый за досовременный и теперь недоступный.

Истории о привидениях сохранялись еще много лет после того, как многие комментаторы и авторы их пытались «похоронить». Но они сохранялись только благодаря изменениям, адаптации и поиску интерпретаций, подчас поразительно оригинальных. Тем не менее, их традиционные функции остаются полезными, даже жизненно важными во всех отношениях, поскольку другие формы исторического повествования маргинализуются и вытесняются из литературы. Действительно, в условиях широкой и интенсивной антиисторичности большей части культуры «Первого мира» значение и ценность историй о привидениях становятся все более понятными. И если мы не обратим внимания на такой способ «письма об истории», то упустим возможность поворота на альтернативный путь, уводящий нас от очередных версий постмодернистской антиисторичности.

Надеюсь, читатели простят мне обширные рассуждения – впрочем, желающие могут не размышлять о философско-исторических контекстах, а ограничиться собственно рассказами. Однако для дальнейшей контекстуализации будут полезны и биографические сведения, который подтолкнут к рассуждениям о «локальном», «имперском» и «призрачном».

Фр. Коулс родился в Кембридже. Согласно некоторым сведениям, его мать была цыганского происхождения. Некоторое время Коулс работал в библиотеке Тринити-колледжа, потом перебрался в графство Ланкашир, где до конца дней занимал должность заведующего библиотекой в Суинтон-энд-Пендлбери. В 1930 году Коулс женился на Дорис Мэри Гримшоу, которая впоследствии иллюстрировала многие его книги.

Первая книга Коулса «Пыль времен» вышла только в 1933 году в издательстве «Сэндс и ко». В дальнейшем Коулс на основе путевых впечатлений и местных легенд выпустил еще несколько популярных, хотя и легковесных сочинений («Под небом Англии», 1933; «Магия Корнуолла», 1934; «Паломничество пилигрима», 1949). Параллельно публиковались и произведения для детей: «Волшебная карта» (1934), «Чудесные истории» (1935), «Майкл в стране книг» (1936). Коулс был членом Королевского литературного общества; помимо библиотечной работы, он ездил по Англии и Уэльсу с лекциями на самые разные темы – о литературе, музыке, путешествиях, даже о колдовстве и черной магии.

Во время Второй мировой войны Коулса призвали в армию, но по состоянию здоровья он не мог отправиться на фронт и, будучи капитаном педагогического корпуса, выступал с лекциями перед военнослужащими. Состояние здоровья Коулса постепенно ухудшалось; в 1949 году писатель умер от заболевания почек.

Биографы отмечают, что Коулс всегда интересовался оккультизмом – однако в эссе «Верите ли вы в призраков?» нет никаких следов глубокого изучения темы и знакомства с необычными местными историями. Локальный колорит рассказов Коулса достаточно условен – хотя все обозначенные выше топосы истории о привидениях в его текстах присутствуют. Более вероятным объяснением такого изобилия рассказов о призраках кажется вот какое: Коулсу нужно было чем-то заполнять «Бюллетень» суинтонской библиотеки, который выходил раз в два месяца. В декабре 1931 года в «Бюллетене» и появился первый рассказ Коулса о привидениях - «Безголовый прокаженный». Да и многие другие произведения, позже вошедшие в сборники, впервые публиковались именно в «Бюллетене». Особого значения этим рассказам Коулс не придавал, он считал путевые заметки своим истинным призванием, но, по словам жены, хотел испробовать и другие жанры.

На форумах, посвященных литературе о сверхъестественном, встречается множество восторженных отзывов о рассказах Коулса. Однако многие читатели отмечают их вторичность по сравнению с историями М.Р. Джеймса и писателей его круга. Как мне кажется, и те, и другие не совсем правы. Да, Коулс варьирует знакомые сюжеты, он далек от стилистики «антиквариев». Многие сюжеты модернизированы, появляются новые локации (концлагерь, колония прокаженных и т.д.) и новые герои. Но сам рассказчик относится ко всему происходящему достаточно спокойно; его сложно назвать «беззаботным», но проблемы локальной идентичности и распада Империи волнуют его лишь постольку-поскольку. История о привидениях – уже не наваждение, а просто приятный рассказ на актуальную тему… Коулс пишет так, как будто «реализм» исчерпал себя, а «модернизма» попросту нет. И оказавшись в подобном безвременье, автор утрачивает способность «делать отсутствующее настоящим».

Г.Р. Уэйкфилд, испытавший подобное ощущение несколько позже, декларативно отрекся от историй о привидениях (автор этих строк полагает, что Уэйкфилд был последним классиком жанра). И отречения Уэйкфилду не простили… Коулс отрекаться не стал – он сочинял истории о привидениях до конца жизни. Но «наваждение» утраченного синтеза исчезает безвозвратно – и авторы историй о привидениях решают уже другие задачи: после Сартра, после Коулса, после Деррида…

В первом издании сборника «Вой ночного ветра» был эпиграф из оперы У.С. Гилберта «Руддигор»:

 

Когда лают все чёрные псы на луну,
И рыдания ветра летят в вышину,
И свой ужас нельзя превозмочь –
Это час привидений и призраков бал,
Это духов разгульная ночь!

 

Опера, несомненно, комическая, но истории о привидениях в «классическую эпоху» не обязательно отличались серьезностью. А вот мечта о синтезе, о постижимости прошлого, о реальности опыта – была вполне серьезной. И в рассказах Коулса мы видим, как исчезает эта мечта… А дальше – «призрачный поворот», маргинализация жанра, антиисторичность постмодерна… И неизбежность возвращения к классическому жанровому опыту…

 

Эверетт Г.Д. (Тео Дуглас)

Посмертная маска: Рассказы / Миссис Г.Д. Эверетт; Пер. с англ. С. Тимофеева. — оПУС М, 2022. — 272 с. (
Странная классика)

Впервые на русском — собрание страшных рассказов одной из лучших и наименее известных сочинительниц фантастических и ужасных историй рубежа XIX-XX веков. Рассказы миссис Эверетт высоко оценил Г.Ф. Лавкрафт, традиционные готические темы в этих сочинениях получают очень интересное развитие.

Содержание

ПОСМЕРТНАЯ МАСКА.........................................5

ПАСТОР КЛЕНЧ................................................18

ВЕТЕР ДЮНОУ..................................................32

НАСЛЕДСТВО НЕВИЛЛА НЬЮДЖЕНТА............54

МАЛИНОВАЯ ШТОРА........................................73

ПАЛЬЦЫ...........................................................90

НАСЛЕДНИК...................................................100

МАЛЕНЬКИЙ ПРИЗРАК ЭНН...........................145

ПО ПРОВОДАМ...............................................160

ВОДЯНАЯ ВЕДЬМА.........................................171

ПУСТЫННАЯ ДОРОГА.....................................194

ДЕВУШКА В БЕЛОМ.......................................200

ЗАПУТАННОЕ ДЕЛО.......................................213

ВДАЛИ ОТ ЦИВИЛИЗАЦИИ............................226

ВОЛЫНЩИКИ МЭЛЛОРИ................................243

ШЕПЧУЩАЯ СТЕНА........................................259

ПОСЛЕСЛОВИЕ...............................................267

Приобрести можно на сайте alib.ru или на fantlab.ru

 Рассказ одной из лучших и наименее известных сочинительниц страшных историй рубежа XIX-XX веков; миссис Эверетт публиковалась и под своим именем, и под псевдонимом "Тео Дуглас". Помимо многочисленных романов, она сочиняла и рассказы, которые представляются наиболее ценной частью ее наследия. Сборник "Посмертная маска" вышел в 1920 году.

ПОСМЕРТНАЯ МАСКА

 — Да, это портрет моей жены. Говорят, он очень похож на оригинал. Но, конечно, она была старше…

После ужина мы с Эндерби отправились в курительную комнату; картина висела на лестнице. Четверть века назад мы были приятелями в школе, а позднее — в колледже, но последнее десятилетие я провел за пределами Англии. Я вернулся и застал своего друга вдовцом с четырехлетним стажем. Признаться, я не огорчился, услышав об этом, потому что покойная Глориана мне не очень нравилась. Вероятно, она относилась ко мне примерно так же: она не улыбалась мне, но я сомневаюсь, чтобы она вообще улыбалась кому-либо из холостяцких приятелей бедного Тома Эндерби. Портрет определенно был похож на нее. Глориана была красивой женщиной с орлиными чертами лица и холодным взглядом. Художник прекрасно выписал её лицо, — особенно глаза, которые, казалось, пристально следили за всеми входами и выходами из дома, в котором умерла эта женщина.

Мы ненадолго остановились перед портретом, а затем пошли дальше. Курительная комната располагалась в помещении, пристроенном к задней части дома бывшим владельцем и отделенном двойными дверями; предполагалось, что там будет детская. У миссис Эндерби не было детей, и ей не нравился запах табака. Поэтому большую комнату оставили для трубок и сигар Тома; и если его друзья хотели курить, им приходилось курить там или не курить вообще. Я запомнил эту комнату и правила дома, но я не ожидал, что правила все еще действуют. Я ожидал, что после ужина выкурю сигару за десертом, ибо теперь, как мне казалось, не нужно было заботиться о требованиях, которые предъявляла хозяйка.

Мы сели в глубокие кресла с подушками перед разожженным камином. Мне показалось, что Эндерби вздохнул свободнее, когда закрыл за нами двойные двери, отгородившись от скучного официального дома, лестницы и картины. Но выглядел он неважно; его окружала безошибочно ощутимая атмосфера подавленности. Может быть, это из-за Глорианы? Возможно, за годы их совместной жизни он привык зависеть от женщины, которая заботилась о нем. Это довольно приятно, когда женщина вам подходит; но я бы не захотел, чтобы за мной ухаживала покойная миссис Эндерби. Но, поскольку беспокойство казалось очевидным, было легко найти лекарство. У Эвелин есть пара хорошеньких сестер, и мы могли пригласить их погостить у нас.

— Ты должен приехать и некоторое время пожить у нас, — сказал я вскоре, развивая эту идею. — Я хочу познакомить тебя со своей женой. Сможешь приехать на следующей неделе?

Его лицо озарилось неподдельным удовольствием.

— Мне бы хотелось этого больше всего на свете, — искренне произнес он. Но не прошло и нескольких минут, как тень подавленности снова вернулась на его лицо, , и он вздохнул. — То есть, если я смогу уехать.

— Но почему? что может тебе помешать?

— Может показаться, что все время оставаться здесь — глупо, но я... я следую этому — чтобы все было в порядке.

Он не смотрел на меня, но наклонился к камину, чтобы стряхнуть пепел со своей сигары.

— Вот что я вам скажу, Том, — всё потому, что вы живете один. Почему бы вам не продать дом или не оставить его таким, какой он есть, и не попробовать полностью измениться самому?

— Я не могу его продать. Я всего лишь арендатор. Дом принадлежал моей жене.

— Но, я полагаю, ничто не мешает тебе сдать его в аренду? Или просто переехать в другой, а этот заколотить?

— По закону, ничто не может помешать мне сделать это!.. — Ударение на первых словах было слишком слабым, чтобы привлечь мое внимание, но я вспомнил об этом позже.

— В таком случае, мой дорогой друг, почему бы и нет? Отправляйся в путешествие, посмотри на мир. А еще лучше – женись снова.

Он покачал головой с унылым видом.

— Конечно, это деликатный вопрос – хранить верность умершей жене. Но ты проявил величайшее уважение. Четыре года, знаешь ли. Даже самый строгий приверженец приличий счел бы это время достаточным.

— Дело не в этом. Дик, я... я очень хочу рассказать тебе довольно странную историю. — Эндерби поднес сигару к губам и уставился на красные угли. — Но я не знаю, что ты об этом подумаешь. Или что подумаешь обо мне.

— Испытай меня, — сказал я. — Я выскажу свое мнение после. И ты знаешь, что вполне можешь довериться мне.

— Иногда я думаю, мне стало бы лучше, если бы я рассказал это. Это... это достаточно странно, чтобы быть смешным. По крайней мере, у меня не возникло поводов для смеха. — Эндерби бросил окурок сигары в огонь и повернулся ко мне. Я увидел, как он побледнел, и на его белом лице выступили капельки пота.

— Я вполне разделяю твое мнение, Дик: думаю, что был бы счастлив, если бы снова женился. Я даже зашел так далеко, что обручился. Но помолвка была расторгнута, и я собираюсь рассказать тебе, почему.

Моя жена некоторое время перед смертью болела, и ей требовались постоянные консультации врачей. Но я до последнего не знал, насколько серьезны ее жалобы. Потом врачи сказали мне, что надежды нет, так как наступила кома. Но было возможно, даже вероятно, что перед смертью произойдет возвращение сознания, и к этому я должен был быть готов.

Осмелюсь предположить, что ты посчитаешь меня трусом, но я боялся этого пробуждения: я был готов молиться, чтобы она умерла во сне. Я знал, что жена придерживалась возвышенных взглядов на брачные узы, и был уверен, что если бы она смогла сказать мне какие-то последние слова, то я услышал бы требование и был бы принуждён взять на себя какие-то обязательства. Я не смог бы в такой момент отказаться, но я не хотел оставаться связанным. Вы, наверное, помните, что она была старше меня. Я был близок к тому, чтобы остаться вдовцом в середине жизни, и, при естественном ходе вещей, у меня ещё много лет впереди. Понимаешь?

— Мой дорогой друг, я не думаю, что обещание, данное в таких обстоятельствах, должно связывать человека. Это несправедливо!..

— Подожди и выслушай меня. Я сидел здесь, несчастный, как ты можешь догадаться; и вот пришел врач, чтобы отвести меня в ее комнату. Миссис Эндерби была в сознании и спрашивала обо мне, но он особенно умолял меня никоим образом не волновать ее, чтобы боль не вернулась. Она лежала, растянувшись на кровати, и уже выглядела мертвой.

— Том, — сказала она, — мне говорят, что я умираю, и я хочу, чтобы ты кое-что пообещал.

Я застонал в душе. «Со мной все кончено», — подумал я. Но она продолжала:

— Когда я умру и буду лежать в гробу, я хочу, чтобы ты накрыл мое лицо своими собственными руками. Обещай мне это.

Это было совсем не то, чего я ожидал. Конечно, я обещал.

— Я хочу, чтобы ты закрыл мое лицо носовым платком, который я приготовила специально для этого. Когда придет время, открой шкаф справа от окна, и ты найдешь его в третьем ящике сверху. Ты не можешь ошибиться, потому что это единственная вещь в ящике.

Я передаю ее слова в точности, если ты мне веришь, Дик. Затем она просто вздохнула и закрыла глаза, словно собиралась заснуть, и больше уже не заговаривала. Три или четыре дня спустя за мной пришли снова, чтобы спросить меня, не хочу ли я взглянуть на нее в последний раз, так как помощники гробовщика собирались закрыть гроб.

Мне очень не хотелось идти, но это было необходимо. Она выглядела так, словно была сделана из воска, и на ощупь казалась холоднее льда. Я открыл шкафчик, и там, как она и сказала, лежал большой носовой платок из очень тонкого батиста. На нем во всех четырех углах была вышита монограмма, но я никогда не видел, чтобы она пользовалась этим платком. Я расправил его и положил на мертвое лицо; а потом произошло нечто довольно любопытное. Казалось, платок опускается на лицо и прилипает к нему, к носу, рту, лбу и закрытым глазам – до тех пор, пока платок не превратился в идеальную маску. Полагаю, мои нервы не выдержали этого напряжения; меня охватил ужас, и я, накинув покрывало, поспешно вышел из комнаты. Гроб в ту ночь был закрыт.

Жену похоронили, и я поставил памятник, который соседи сочли красивым. Как видите, я не был связан никаким обещанием воздерживаться от брака; и хотя я знал, каково было бы желание жены, я не видел причин, по которым должен был бы считаться с ним. А несколько месяцев спустя в Лизоу переехала жить семья Эшкрофтов, и у них была хорошенькая дочь.

Люси Эшкрофт мне понравилась с первой нашей встречи, и вскоре стало очевидно, что она хорошо ко мне относится. Она была нежной и милой; совсем не похожей на...

(Он ничего не сказал, но я хорошо понимал, что в своем новом супружеском предприятии Том предпочел бы контраст.)

...Но я думал, у меня были очень хорошие шансы на счастье с ней; я полюбил ее, действительно очень сильно полюбил. Ее родители были гостеприимными людьми, и они поощряли мои визиты в Лизоу, приглашая наведываться, когда у меня возникнет желание: казалось, что они вряд ли будут чинить препятствия на нашем пути. Дела шли своим чередом, и однажды вечером я решил сделать предложение. Накануне я был в городе и вернулся с кольцом в кармане: довольно причудливый узор из двух сердец, но я подумал, что Люси сочтет его красивым и позволит мне надеть это кольцо ей на палец. Я поднялся наверх, чтобы переодеться к обеду и привести себя в порядок, насколько это было возможно; стоя перед зеркалом, я пришёл к выводу, что я все-таки не такой уж старый мужчина и что в моих волосах не так уж много седины. Да, Дик, ты можешь улыбнуться: сейчас они несколько поседели.

Я достал чистый носовой платок и бросил на пол тот, который носил весь день, скомкав его. Я не знаю, что заставило меня посмотреть на вниз, но, как только я это сделал, то застыл, уставившись на носовой платок, словно зачарованный. Он платок двигался, — Дик, клянусь, — быстро меняя форму, раздуваясь то тут, то там, словно подхваченный ветром, растекаясь и превращаясь в маску. И что это была за маска, — лицо Глорианы, которое я накрыл в гробу одиннадцать месяцев назад!

Сказать, что я был поражен ужасом, значит совсем ничего не сказать о том чувстве, которое овладело мною. Я схватил кусок батиста и бросил его в огонь; в моей руке не было ничего, кроме тряпки, а в следующее мгновение — всего лишь горстка черного пепла на решетке камина. И никакого лица.

— Конечно, нет, — сказал я. — Это была просто галлюцинация. Тебя обманула возбужденная фантазия.

— Можешь быть уверен, я сказал себе все это и даже больше; я спустился вниз и попытался вернуть себе душевное равновесие с помощью глотка бренди. Но я был странно расстроен, и, по крайней мере, в тот вечер, обнаружил, что не могу встретиться с моей возлюбленной. Воспоминание о посмертной маске было слишком ярким; оно встало бы между мной и губами Люси.

Однако эффект прошел. Через день или два я снова осмелел и был так же расположен посмеяться над своей глупостью, как и ты в этот момент. Я сделал предложение, и Люси приняла его; я надел на её палец кольцо. Отец любезно одобрил предложенные мной условия, мать пообещала относиться ко мне как к сыну. И в течение первых сорока восьми часов нашей помолвки ни одно облачко, которое могло бы омрачить голубизну неба, распростершегося над нами.

Я сделал предложение в понедельник, а в среду снова отправился поужинать и провести вечер с семьей Люси. После этого мы прошли в заднюю гостиную, которая, казалось, была отдана нам по молчаливому соглашению. В любом случае, мы были предоставлены сами себе; и пока Люси сидела на диване, занятая рукоделием, мне выпала честь сидеть рядом с ней, достаточно близко, чтобы наблюдать за аккуратными стежками, которые она накладывала, сплетая в узор.

Она вышивала квадратик тонкого льна, делая из него чайную салфетку, предназначавшуюся подруге в качестве подарка; она сказала мне, что ей не терпится закончить его в ближайшие несколько дней. Но меня несколько раздражала ее увлеченность работой; я хотел, чтобы она смотрела на меня, пока мы разговаривали, и чтобы мне было разрешено держать ее за руку. Я строил планы поездки, в которую мы отправимся вместе после Пасхи; восьми недель для подготовки вполне достаточно. Люси легко поддалась на уговоры; она положила льняной квадратик на стол у своего локтя. Я держал ее пальцы в плену, но ее взгляд блуждал по моему лицу, так как она все еще была восхитительно застенчивой.

Вдруг она вскрикнула! Узор на салфетке очевидным образом превращался в лицо.

Это действительно было так. Я увидел посмертную маску Глорианы, появившуюся точно так же, как она появилась на моем носовом платке дома: нос и подбородок, строгий рот, форма лба, — лицо было легко узнать. Я схватил платок и бросил за спинку дивана. «Это действительно похоже на лицо, — согласился я. — Но не обращай внимания на него, дорогая, я хочу, чтобы ты обращала внимание на меня». Я сказал что-то в этом роде, не помню, что именно; у меня кровь застыла в жилах. Люси нахмурилась; ей хотелось поразмыслить над этим чудом, и мой нетерпеливый поступок вызвал у нее неудовольствие. Я продолжал говорить без перерыва, боясь пауз, но момент был упущен. Я чувствовал, что не владею ее вниманием, как раньше: она колебалась, не поддаваясь моим уговорам; описание медового месяца, проеденного на Сицилии, перестало ее очаровывать. Затем она сказала: миссис Эшкрофт ждет, что мы присоединимся к ним. Я пошел поднимать ее работу — все еще с легким оттенком обиды.

Я обошел диван, чтобы подобрать злополучный кусок льна; она тоже повернулась, заглядывая через спинку, так что мы увидели салфетку одновременно.

Там снова было Лицо, жесткое и суровое; но теперь уголки ткани были подоткнуты, и голова окончательно обрела форму. И это было еще не все. Какой-то кусок белой ткани вытянулся за салфеткой на полу, представляя полную фигуру, лежащую прямо и неподвижно, готовую к погребению. Страх Люси можно было понять. Она громко закричала, и возмущенное семейство Эшкрофтов немедленно ворвалось через наполовину задернутые портьеры, разделявшие две комнаты, требуя объяснить причину ее крика.

Тем временем я набросился на фигуру и уничтожил ее. Голова представляла собой вышивку Люси; фигура — большое турецкое полотенце, принесенное из спальни; никто не знал, как и когда оно появилось в комнате. Я поднял вещи, в то время как семья пронзала меня насквозь негодующими взглядами, а Люси рыдала в объятиях своей матери. Возможно, она поступила глупо, признала она; теперь, когда она увидела, что это было, видение казалось нелепым. Но в тот момент всё было слишком ужасно… И выглядело так похоже... так похоже!.. Новое рыдание заставило ее замолчать.

Наконец-то мир был восстановлен, но Эшкрофты явно засомневались во мне. Добродушный отец напрягся, миссис Эшкрофт прибегла к косвенным упрекам. Она терпеть не могла розыгрышей, о чем сообщила мне; она могла ошибаться и, без сомнения, была старомодной, но ее воспитали так, чтобы она считала это признаком в высшей степени дурного воспитания. И, возможно, я не учел, насколько чувствительна Люси и как легко ее напугать. Она надеялась, что я приму предупреждение на будущее и что ничего подобного больше не повторится. Шутка — о, боги! Как будто было возможно, чтобы я, оставшись наедине с девушкой моего сердца, потратил бы драгоценный час на создание иллюзии фальшивого трупа на полу! Люси должна была знать, что обвинение абсурдно, так как я ни на минуту не отходил от нее. Успокоившись, она поняла, что я ни в чем не виновен; но тайна оставалась, не поддаваясь объяснению – ни ее, ни моему.

Что касается будущего, я не мог думать об этом без дрожи. Если Сила, направленная против нас, действительно была воплощением того, что возбуждало во мне суеверный страх, я мог сразу же оставить всякую надежду, поскольку знал: отступления не будет. Я мог бы воспринять происходящее как абсурд, как ты сейчас; но, если ты поставишь себя на мое место, Дик, то будешь вынужден признать, что это тоже было трагично.

На следующий день я не увидел Люси, так как должен был снова ехать в город; но мы планировали встретиться и покататься вместе в пятницу утром. Я должен был прибыть в Лизоу в определенное время, и можешь быть уверен, я оказался очень пунктуальным. Лошадь Люси уже привели, и грум водил ее взад и вперед. Едва я спешился, как Люси спустилась по ступенькам крыльца; и я сразу заметил новое выражение на ее лице, жесткую линию красных губ, бывших такими мягкими и желанными для поцелуев. Но Люси позволила мне подсадить ее в седло и поставить ногу в стремя; кроме того, она передала мне послание от своей матери. Мы должны были вернуться к обеду, и миссис Эшкрофт умоляла нас не опаздывать, так как подруга, которая осталась у них на ночь, уедет сразу же после трапезы.

— Я думаю, вам будет приятно познакомиться с ней, — сказала Люси, наклоняясь вперед, чтобы погладить свою лошадь. — Мне кажется, она очень хорошо вас знает. Это мисс Кингсуорси.

Так вот, мисс Кингсуорси была школьной подругой Глорианы, которая время от времени навещала нас здесь. Я не знал, что она и Эшкрофты были знакомы, но, как я уже сказал, последние только недавно поселились по соседству в качестве арендаторов Лизоу. У меня не было возможности выразить удовольствие или неудовольствие, потому что Люси пустила свою лошадь быстрым шагом. Прошло некоторое время, прежде чем она натянула поводья и снова заговорила. Мы спускались с крутого холма, и конюх следовал за нами на почтительном расстоянии, достаточно далеко, чтобы находиться вне пределов слышимости.

Люси выглядела очень хорошенькой верхом на лошади, но это так, между прочим. Мужская шляпа ей шла, как и костюм, плотно облегавший фигуру.

— Том, — сказала она, и я снова заметил новую твердость в ее лице. — Том, мисс Кингсуорси сказала мне, — твоя жена не хотела, чтобы ты снова женился, и заставила тебя пообещать ей, что ты этого не сделаешь. Мисс Кингсуорси была весьма удивлена, услышав, что мы с тобой помолвлены. Это правда?

Я ответил, что это не так: что моя жена никогда не просила, и я никогда не давал ей такого обещания. Я допускал, что ей не нравились вторые браки — в некоторых случаях, и, возможно, она сделала какое-то замечание на этот счет мисс Кингсуорси; это было вполне вероятно. Но Люси, конечно, не позволит сплетням встать между нами?

Мне показалось, что черты ее лица смягчились, но она не позволила себе встретиться со мной взглядом, когда ответила:

— Конечно, нет, если бы это было все. И я сомневаюсь, что обратила бы на это внимание, если бы это не совпало... с чем-то другим. Том, это ужасно, — то, что мы видели в среду вечером. И... и... не сердись, но я спросила мисс Кингсуорси, какой была твоя жена. Я не сказала ей, почему хотела это знать.

— Какое это имеет отношение к делу? — потребовал я достаточно решительно; но, увы! я знал овтет слишком хорошо.

— Она сказала мне, что миссис Эндерби была красива, но у нее были очень резкие черты лица, и она выглядела суровой, когда не улыбалась. Высокий лоб, римский нос и решительный подбородок. Том, лицо было точно таким же. Разве ты не заметил?

Конечно, я запротестовал.

— Дорогая, что за чушь! Я видел, что это немного похоже на лицо, но я сразу разорвал его на части, потому что ты испугалась. Послушай, Люси, если ты примешь эти фантазии за реальность, то скоро поверишь в спиритизм.

— Нет, — сказала она, — надеюсь, до этого не дойдет. Я все обдумала и решила: если это не повторится, значит, это случайность, и о ней следует забыть. Но если подобное произойдет снова — если оно будет происходить и дальше! — Она вздрогнула и побледнела. — О Том, я не смогу... не смогу!

Это был ультиматум. Я нравился ей так же сильно, как и прежде; она даже призналась в более теплых чувствах; но она не собиралась выходить замуж за человека, которого преследуют призраки. Что ж, полагаю, я не могу ее винить. Я мог бы дать тот же совет другому человеку, хотя в моем случае мне было тяжело.

Мой рассказ близок к концу, так что я тебя задержу ненадолго. Оставался единственный шанс. Сила Глорианы, какова бы ни была ее природа и как бы она ни была получена, возможно, растратилась в предшествующих случаях и больше не могла проявиться. Я цеплялся за эту крупицу надежды и делал все возможное, чтобы сыграть роль беззаботного влюбленного, которого ожидала увидеть Люси и который мог бы соответствовать ее ожиданиям; но я сознавал, что сыграл плохо.

Поездка была долгой. Лошадь Люси потеряла подкову, и было невозможно перенести ее седло на лошадь конюха или мою собственную, так как ни одна из них не была приучена к дамским седлам. Нам пришлось возвращаться пешком, и мы добрались до Лизоу только в два часа. Обед закончился; миссис Эшкрофт отправилась на станцию, проводить мисс Кингсуорси; но несколько котлет оставили для нас, — как нам сообщили, — и их могли подать немедленно.

Мы сразу же пошли в столовую, так как Люси была голодна; она сняла шляпу и положила ее на боковой столик: Люси сказала, что от тесноты у нее разболелась голова. Котлеты были чуть теплыми, но Люси приготовила хороший обед, подав на десерт фруктовый пирог. Но видит Бог, тот обед оказался испытанием, которое я до сих пор не могу забыть.

Слуга вышел; и тогда начались мои неприятности. Скатерть, казалось, ожила в том месте, которое располагалось ровно между нами; она вздымалась волнами, словно раздуваемая ветром, хотя окно было плотно закрыто. Я старался не обращать на это внимания; старался говорить так, словно никакой ужас дурного предчувствия не заполнял мой разум, в то время как я расправлял заколдованную скатерть с такой силой, что не осмеливался расслабиться. Наконец Люси поднялась, сказав, что ей нужно переодеться. Мне, занятому наблюдениями за скатертью, не пришло в голову оглядеться или посмотреть, что могло происходить в другой части комнаты. Шляпа на прикроватном столике сдвинулась набок, и в таком положении она венчала еще одно изображение Лица. Из чего оно было сделано на этот раз, не могу сказать; вероятно, из салфеток, так как на столике лежало несколько штук. Льняной материал, какого бы рода он ни был, снова обрел идеальную форму; но на этот раз губы, казалось, скривились в мрачной улыбке.

Люси вскрикнула, упала в мои объятия и лишилась чувств; это был настоящий обморок; ее с трудом привели в чувство после того, как вызвали врачей.

Я с несчастным видом слонялся без дела, пока Люси не оказалась вне опасности; затем с тем же несчастным видом я отправился домой. На следующее утро я получил короткую резкую записку от матери Люси, в которой было завернуто кольцо; там сообщалось, что помолвку придется расторгнуть.

Итак, Дик, теперь ты знаешь, почему я не женюсь. И что ты можешь сказать по этому поводу?

Перевод Сергея Тимофеева

 

 Фантаст-ветеран размышляет о своем опыте и приходит к выводу, что жизнь «таинственнее, страннее и страшнее, чем мы полагаем».

«Фрэнк Белнап Лонг был свидетелем большей части истории НФ в Соединенных Штатах и помог создать этот жанр, когда многие из нас были ещё подростками», - говорит Рэй Брэдбери.

«Фрэнк Белнап Лонг – один из величайших старых мастеров НФ, уже в 1930-х прославившийся темными, мрачными фантазиями и увлекательными историями о космических путешествиях», - пишет Роберт Силверберг.

Французский критик Жак Бержье утверждает, что рассказ Лонга «Псы Тиндала» - «возможно, одна из десяти самых пугающих и значительных историй в литературе». А такой авторитет, как Роберт Блох, назвал Лонга «мастером фэнтези и хоррора».

Сюрреалисты признали его одним из своих учителей; некоторые практики магических искусств на основе его произведений создают заклинания и обряды. Идеи, которые он посеял в своих историях более четверти века назад, сегодня повторяются в фильмах и телешоу, авторы которых не имеют представления, что всё это давно уже открыто.

Фрэнк Белнап Лонг до полусмерти пугал многие поколения потрясенных фэнов, и до сих пор любимый «Белнапий» Г.Ф. Лавкрафта остается одной из самых почитаемых фигур в мире НФ и сверхъестественного ужаса. Коренной житель Нью-Йорка, родившийся здесь в 1903 году, Лонг в молодости был активным участником движения любительской прессы, ныне почти исчезнувшего, а тогда привлекавшего в равной мере писателей, издателей и любителей общения. Именно благодаря любительской прессе Лонг познакомился с Г.Ф. Лавкрафтом из Провиденса, Род-Айленд, прозаиком, поэтом, эссеистом и автором множества писем.

Лавкрафт восторгался сочинениями Лонга и советовал ему стать профессионалом. С тех пор многие истории Лонга приобрели статус классических. Дэшиел Хемметт включил одну из них в сборник «Страхи ночи»; рассказы Лонга перепечатывались в других антологиях, включая замечательную книгу Августа Дерлета «Не спать!», «Рассказы поздней ночи» Альфреда Хичкока, «Знаменитые рассказы о чудовищах» Бэзила Дэйвенпорта и «Смерть от страха» Леса Дэниелся – всего более пятидесяти публикаций в книгах в твердом переплете. В последнее время рассказы Лонга были представлены в «Шепотах 3» Шиффа (книга только что вышла в «Даблдэй») и в недавней книге «Аркхэм-хауз» «Новые истории о мифах Ктулху».

Лонг удостоился места в «Зале Славы первого фэндома», он получил самую престижную из жанровых наград, Премию Всемирного конвента фэнтези за достижения всей жизни. Вместе со Стивеном Кингом он был почётным гостем на Пятом всемирном конвенте фэнтези, который состоялся в Провиденсе в 1979.

Произведения Лонг можно найти в нескольких сборниках, вышедших недавно в мягких обложках – «Ночной страх», «Ранний Лонг» и «Грань неведомого». Такие романы, как «Космическая станция № 1» и «Марс – моя цель», к несчастью, не переиздаются; хотя с научной точки зрения эти книги могут показаться устаревшими, но они наполнены потрясающим ощущением чуда, восторгом перед достижениями человека и тайнами вселенной; и поиски этих книг стоят труда.

Хорошим введением в творчество автора может стать сборник «Ранний Лонг», с потрясающими воспоминаниями о начальных днях НФ и фэнтези, а также вышедшая в издательстве «Аркхэм-хауз» книга «Мечтатель с темной стороны» - мемуары о дружбе с Лавкрафтом. Вдобавок есть поэтический сборник «В блеске майя», не только переполненный чудом, волшебством и восторгом, но и остающийся одной из самых красивых книг, которые когда-либо выпускало издательство «Аркхэм-хауз».

 

- Фрэнк, ваша карьера началась во времена легендарных палп-журналов наподобие WT. Какую реакцию вызвал журнал WT, когда он впервые появился в киосках в 1923 году?

- Он поразил людей, потому что ничего подобного раньше не было. Это был журнал, посвященный исключительно историям о сверхъестественном ужасе, более или менее традиционным рассказам о привидениях и так далее. Я помню, как увидел на витрине первый номер. На обложке была иллюстрация к рассказу Энтони Рада под названием «Слизь»; меня ничуть не удивило, что Лавкрафт упомянул о журнале в одном из первых писем ко мне. Конечно, он сразу же заинтересовался…

Позднее, когда Лавкрафт приехал в Нью-Йорк и продал пять рассказов в WT, он так высоко оценил мои произведения в беседах с тогдашним редактором, Эдвином Бейрдом, и издателем, Дж.К. Хеннебергером, что мою первую историю немедленно приняли. Рассказ назывался «Труп в пустыне». Второй рассказ, «Мертвые воды», был напечатан в декабре 1924.

Бэйрд был первым редактором, который напечатал Маккинлея Кантора, и в своей автобиографии Кантор много пишет о Бэйрде и высоко оценивает его редакторский талант. Возможно, более дюжины значительных авторов обязаны ему удачным стартом карьеры; в их числе и Лавкрафт. ГФЛ очень активно с ним переписывался, адресовал ему несколько очень интересных писем, опубликованных в издании «Аркхэм-хауз». В одном из самых известных Лавкрафт выражает сильнейшее отчаяние, что мне напомнило более поздние письма, которые он сочинял после переезда в Нью-Йорк.

Еще один мой рассказ Бэйрд принял в «Настоящие детективные истории», которые тоже редактировал; но журнал закрылся, и рассказ остался неопубликованным. Вскоре редактором WT стал Фарнсуорт Райт, он напечатал четыре моих рассказа, которые ему передал Бэйрд. Всего за десять лет моего сотрудничества с WT Райт принял тридцать пять моих рассказов, а отверг всего три или четыре. Он никогда не подсказывал никаких идей, не менял ни единой строчки и ни одного названия за всё это время.

- Что вы думает об иллюстрациях в WT?

-Некоторые из них были превосходны. Один из первых художников журнала, Эндрю Броснатч, сделал для обложки иллюстрацию к «Смертельным водам». Я помню, что Райт прислал мне небольшой цветной эскиз, и я, будучи ещё совсем юным, испытал настоящее потрясение. Когда вышел журнал, я показывал этот номер всем. Это была моя первая профессиональная публикация.

Ну, строго говоря, она была второй, но в первый раз на обложке не появилась иллюстрация в четыре краски. Позднее ещё только раз мой рассказ вышел с иллюстрацией на обложке, но некоторые внутренние рисунки были превосходны. Мои рассказы не раз иллюстрировал Бок, а три или четыре рисунка сделал Финлей.

Помню, мне не понравилась только одна картинка, к «Ужасу с холмов». В истории было невероятное существо, Чогнар Фагн, немного напоминавший слона; а художник нарисовал совершенно обычного слона, стоявшего на пьедестале.

- Многие рисунки делала Маргарет Брандедж, которая прославилась изображениями полуодетых «дев в беде».

- Да, Лавкрафт не слишком высоко ценил миссис Брандедж. Ему не нравились картинки с обнаженной натурой – но это повышало тираж. Вот как обстояли дела: отличные рассказы и прекрасные рисунки тираж не повышали, но что-то сенсационное на обложке сразу улучшало продажи – неважно, имело это изображение художественную ценность или нет. WT никогда не пытались соперничать с тогдашними сексуальными журналами, которые считались очень вызывающими – «Спайси сториз» и прочие издания… Роберт И. Говард и Э. Хоффманн Прайс писали для таких журналов. Думаю, платили им по четверть цента за слово.

У журнала WT были самые разные читатели. Некоторые молодые люди, которые печатались в отделе писем, казались очень наивными, но журнал читали и более зрелые люди, даже в те времена. Теперь, конечно, эти издания коллекционируют университетские библиотеки.

- Мы немного поговорили об Эдвине Бэйрде. А что вы можете вспомнить о Дж.К. Хеннебергере?

- Его основной заслугой было основание «Колледжа юмора». Я думаю, что он когда-то хотел стать очень влиятельным популярным журналистом, возможно, уровня Хёрста. У него были очень большие планы, помнится, когда он приехал в Нью-Йорк. Лавкрафт однажды привел его к нам домой на обед, и кто-то упомянул имя Бернара МакФаддена. «Я на самом деле не завидую славе МакФаддена, - сказал Хеннебергер, - потому что его известность основана на дешевой журналистике, а мне нравится думать, что я немного выше этого».

И всё-таки Хеннебергер был таким же дельцом, как и МакФадден, но с виду ничего подобного никто и предположить не мог – так спокойно он говорил. Ему тогда было около сорока – да, это случилось примерно в 1923 году, до того, как я продал первый рассказ в WT – и он казался очень амбициозным, хитроумным бизнесменом. Но он очень много читал и был хорошо образован.

Хеннебергер приехал из Чикаго в Нью-Йорк, чтобы раздобыть денег на свои издательские проекты. Именно тогда он предлагал Лавкрафту место редактора. Хеннебергер восхищался Говардом и уважал его; он сделал бы Говарда редактором, но Говард не хотел ехать в Чикаго. Он говорил, что одна только мысль о бойнях – это для него уже слишком.

- Он, конечно, мог бы изменить свое мнение.

- И я ему об этом много раз говорил. То же самое повторяла и Соня, потому что ей хотелось, чтобы у Говарда была работа. Она очень переживала из-за его неспособности найти работу в Нью-Йорке.

- Конечно, вы знали Лавкрафта и Соню Грин до и после их брака. Расскажите немного об их отношениях. Как они познакомились?

- Уверен, Соня произвела на Говарда огромное впечатление. Это был почти любовный роман – при всей несклонности Говарда к романтическим увлечениям. Соня познакомилась с ним благодаря общему интересу к любительской журналистике – это произошло на съезде в Бостоне. Она пригласила Говарда в Новую Англию, и он приезжал к ней два или три раза. Потом он останавливался у Сони во время первой поездки в Нью-Йорк. Тогда между ними ещё не было серьезных романтических отношений, я в этом уверен. Когда они останавливались на побережье, то занимали отдельные комнаты и так далее.

- Вы познакомились с Лавкрафтом по переписке, не так ли?

- Да. Я получил от Говарда, можно сказать, письмо поклонника – если вы можете представить, что такую оценку дает настоящий мастер новичку. На него произвел огромное впечатление рассказ в стиле По, который я написал для «Объединенного любителя». Рассказ назывался «Глаз на каминной полке». Я нашел этот текст пару недель назад; учитывая, что я сочинил рассказ лет в восемнадцать, не думаю, что он был очень плох. Я писал поэтическую прозу под влиянием «Тени» и некоторых других «сказок» По. По правде сказать, не уверен, смогу ли я сейчас сделать нечто подобное лучше.

На протяжении многих лет Лавкрафт поддерживал меня. Мы часто встречались, и он написал мне от восьмисот до тысячи писем.

- Многие авторы пытались охарактеризовать Лавкрафта, но вы, возможно, знали его лучше всех. Каким он был на самом деле?

- Он был очень доброжелательным, открытым человеком, а также писателем, наделенным творческим гением.

Мне хотелось бы указать на две ошибки, которые появились в недавних его биографиях. Одна – то, что у него был шизоидный склад личности. Ничего шизоидного в Говарде не было. Он абсолютно одинаково общался со всеми людьми. Он непринужденно беседовал с новыми знакомыми. Ему нравилось говорить с людьми. Шизоид должен быть холодным, лишенным эмоций, почти абсолютно отчужденным. Говард был не столь эмоциональным, как многие другие люди, но я не могу представить менее подходящего для него психологического ярлыка. К несчастью, если вы не знали человека лично, если вы не встречались с ним, то вы никак не можете судить о нем только по его сочинениям.

Другая ошибка, которую допустили два или три автора – Говард был человеком, с которым очень трудно иметь дело, он всегда настаивал на своем и пытался переубедить других. Это совершенно не соответствует истине! Говард с легкостью мог отказаться от своего мнения, и он никогда не настаивал, что собеседники должны с ним соглашаться. В недавнем интервью Мэнли Уэйд Уэллман сказал, что всегда хотел познакомиться с Лавкрафтом, но так и не сделал этого, потому что боялся, будто Говард окажется слишком догматичным и, так сказать, «ветхозаветным» в суждениях о литературных и прочих делах. Но подобное отношение было совершенно не свойственно Говарду.

Другое свойство Говарда, о котором мне, наверное, следует упомянуть – он очень медленно раздражался. Припадков ярости у него никогда не бывало. Если кто-то говорил что-то такое, что его злило, или допускал в его адрес слегка завуалированные нападки, его голос становился резким и холодным, и могло показаться, что очень опасно рисковать и испытывать его терпение.

Я не упомянул об этом в «Мечтателе с темной стороны», потому что нельзя же написать обо всём. Но как же трагично, что эти искажения облика великого человека снова и снова повторяются после его смерти. Анатоль Франс написал в «Маленьком Пьере», что никогда не хотел быть знаменитым, потому что биографы непременно нагромоздят горы лжи. С Лавкрафтом именно так и случилось. Большинство комментаторов решительно ошибаются в трактовке его эмоционального склада. У него была невероятная способность дружить, а люди, не знакомые с ним лично, этого представить не могут.

- Помню, как вы описали совместный визит в музей «Метрополитен»…

- Вы говорите о том случае, когда мы посетили египетскую гробницу? Ну, вероятно, в «Метрополитен» она есть и до сих пор. А мы там побывали в 1920-х. Гробница находилась на первом этаже, в отделе египетских древностей, и мы оба вошли во внутреннюю погребальную камеру. Говард был зачарован царившей там мрачностью. Он прижал руку к неровной каменной стене – всего на мгновение; а на следующий день у него началось заметное, хотя и не слишком серьезное заражение. Боли особенной не было, и опухоль спала через два или три дня. Но казалось, будто какая-то зловещая, сверхъестественная сила всё ещё таится в погребальной камере – проклятие фараонов, которым словно бы не понравилось, что Говард вошел в гробницу и прикоснулся к стене. Возможно, они заметили его присутствие из-за написанных им рассказов и испугались, что он подойдёт слишком близко к Древним Тайнам.

- Лавкрафт славился любовью к долгим прогулкам, не только в Провиденсе, но и в Нью-Йорке – некоторые затягивались до утра. Вы в них участвовали?

- Я учился в Нью-Йоркском университете, и мне нечасто удавалось присоединиться к Говарду – всего четыре или пять раз. Сэмюел Лавмен, Райнхарт Кляйнер, Джордж Кирк и двое-трое других сопровождали его гораздо чаще. Они начинали в Бруклине и добирались до окраин Манхеттена или даже до северной оконечности острова. Конечно, чтобы попасть из Бруклина на Манхеттен, они пользовались подземкой. Они выходили на Бруклин-Хайтс и бог знает, где их мог застать рассвет.

Говарду нравилось все созданное в восемнадцатом веке и в начале девятнадцатого, когда колониальное влияние ещё сохранялось. Я помню, как однажды прогуливался с ним по 42-й улице, и он указал на здание «Америкэн радиэйтор», которое возвышалось рядом с Нью-йоркской публичной библиотекой на 40-й улице – образец футуристической современной архитектуры. В этом черно-золотом сооружении, возносившемся к небесам, было что дансенианское. Говард воображал, что под ним скрыты тайные проходы – так он фантазировал обо всех зданиях, которые ему нравились. Ему нравилось представлять, что  под всеми необычными зданиями тянутся тайные ходы. В его рассказах тоже всё это есть – старые церкви Провиденса и так далее. Он утверждал, что проходы наполнены чудовищами и омерзительными тварями, похожими на обитателей Иннсмута.

Когда Говард впервые приехал в Нью-Йорк, он был совершенно очарован городом и всеми его историческими особенностями. Он видел много такого, что позднее считал ужасным, но в первые два или три месяца его всё это не смущало. Но потом, когда он не мог найти хорошую работу и Соня его содержала, он отправился в район Ред-Хук в Бруклине и увидел там ужасающий упадок. Всё его настроение решительно переменилось. Он почувствовал, что должен вернуться в Провиденс. В последние месяцы, проведенные в Нью-Йорке, он стал очень нервным и видел повсюду ужасных существ – хотя, конечно, я не имею в виду никаких галлюцинаций. В общем, он терял в весе и выглядел просто ужасно. Моя мать думала, что он на грани чудовищного нервного срыва; она написала длинное письмо его тётушкам, сообщив, что по её мнению Говарду лучше бы вернуться в любимый Провиденс. Так он и отправился домой.

- Какой рассказ Лавкрафта вам нравится больше всего?

- С сугубо художественной точки зрения, полагаю, моим фаворитом остаётся «Сияние извне». А за ним – «Данвичский ужас» и «В горах безумия». Я не совсем уверен, на какое место в списке он сам поставил бы «Данвичский ужас». Его отношение к этой истории менялось со временем.

- Мы говорили о ваших публикациях в WT. Но это был не единственный журнал, с которым вы тогда сотрудничали, верно?

- О, нет. В эпоху так называемого расцвета палп-журналов я на протяжении нескольких лет публиковался в дюжине изданий. В киосках ежемесячно появлялось не менее тридцати пяти НФ-журналов. Я продал два рассказа группе Гернсбэка [издания принадлежали пионеру НФ Хьюго Гернсбэку, в честь которого была названа премия «Хьюго»], кажется, в 1927 году. Первый, «Машина мыслей», появился в «Уандер сториз» - вместе с портретом, который даже отдаленно меня не напоминал! Почти сразу после этого Гернсбэк продал журнал другим издателям. Я много лет не перечитывал те рассказы, но один фэн их недавно обнаружил и сказал, что ему рассказы очень понравились.

- Вы позднее работали редактором в некоторых из этих журналов?

- Да, я работал на Лео Маргулиса с 1951 или 1952 – около десяти лет. Я начал с издательства, которое выпускало «Святого», а потом, через пару лет, перебрался в «Реноун пабликейшн», где издавался «Журнал тайн Майка Шейна».

В этих журналах бывали многие очень известные авторы детективов. Вы удивитесь, если узнаете, какие уважаемые писатели хотели там печататься. Но мы получали очень плохие рассказы от некоторых ведущих жанровых авторов. Это стало для меня в каком-то смысле откровением.

Много лет основным источником дохода для меня оставалась независимая литературная работа, но она не всегда приносит достаточно средств. Я был писателем-фрилансером большую часть жизни, но мне нравилось и работать в «Реноун пабликейшн». Я брал работу на дом и занимался редактурой в выходные. Позднее я ещё работал в «Шорт сториз» - возрождённом палп-журнале, который когда-то соперничал с «Адвенчер» - и в другом издании «Реноун», «Сателлит сайенс фикшн». В общём, я работал помощником редактора в трех разных журналах.

- Вы мечтаете о возвращении тех старых журналов?

- Нет, не очень. В основном литературные стандарты были не очень высоки, и даже в лучших случаях они оставались гораздо ниже стандартов, заданных журналами вроде «Харперз» и «Скрибнерз». Я всегда полагал, что серьезные литературные стандарты нельзя так просто отбросить. Трагедия заключается в том, что много лет назад так называемые качественные журналы печатали «вирд» очень редко, и писателю оставалось только публиковаться в палп-изданиях. Теперь ситуация изменилась: «вирд фикшн» появляется на страницах качественных журналов довольно часто.

- Как вы полагаете, если бы такие писатели, как По или Бирс, жили в 1920-1930-х, то они писали бы для журналов вроде WT?

- Нельзя строить подобные предположения. Нельзя представить, что По идёт по улице и обнаруживает такой замечательный журнал, что немедленно садится и сочиняет для него – но я думаю, что журнал заинтересовал бы и его, и Бирса. Хотя По был значительной фигурой в американской литературе – и здесь скрыта некая ирония – на протяжении всей жизни он писал для многих журналов, которые казались более «палповыми», чем WT и десятки других, которые я мог бы назвать. Вспомните его пародию на «Блэквуд». Это было очень грубо. По писал для многих журналов, которые с современной точки зрения кажутся примитивными. Но несмотря на это он остается выдающимся писателем.

- Конечно, с тех пор многое переменилось, но я сомневаюсь, что давление на авторов существенно уменьшилось.

- Это верно. Прекрасный молодой писатель сегодня может добиться потрясающего и внезапного успеха, в то время как другой, столь же одаренный, может умирать от голода. Молодые писатели до сих пор сталкиваются с тяжелейшими экономическими испытаниями. Бестселлер в мягкой обложке может принести триста тысяч долларов, но такой успех выпадает на долю одного автора из ста, старых или молодых. Лесли Фидлер очень разозлил меня недавно своей статьей в «Нью-Йорк таймс бук ревю», где утверждал, что гениальным американским писателям больше не приходится бороться с экономическими трудностями, им заранее гарантировано состояние!

- Думаю, просто замечательно, что люди продолжали заниматься литературой при тех низких гонорарах, которые платили в эпоху палп-фикшн. Приходилось писать просто невероятно много.

- Да, в прошлом были замечательные «титаны палпа», как они себя называли. Артур Бёркс, к примеру, нередко зарабатывал 10 тысяч в год. Не удивляйтесь, пожалуйста. Сегодня это примерно 70 или 80 тысяч – просто потрясающий доход для человека, который получает не больше двух, изредка трёх центов за слово.

В ресторане «Сомерсет» на Манхэттене проводились встречи ведущих авторов палп-фикшн, на которых председательствовал Бёркс. Л. Рон Хаббард [ныне известный прежде всего как основатель сайентологии] был одним из первых участников этой группы. Я помню, он приходил на встречи в форме офицера ВМФ. Я однажды привёл туда Лавкрафта, и на него Хаббард произвёл большое впечатление; Говард спросил: «Кто этот рыжий молодой джентльмен?»

Я очень хорошо знал Корнелла Вулрича. Мы познакомились в 1957, когда Лео и Сильвия Маргулис пригласили меня на вечеринку, где он тоже присутствовал. Я довольно тесно с ним общался в следующие два года, и иногда заходил к нему в отель на Западной 71-й улице. «Уильям Айриш» - псевдоним, которым он подписал свой самый известный рассказ, «Леди-призрак». Он был замечательным писателем, очень скромным и застенчивым. После смерти матери Вулрич сильно сдал. Тем, кто встречался с ним в это время, было трудно поверить, что именно этот человек написал «Срок истекает на рассвете» и «Окно во двор». Он однажды сказал мне, что не смотрел «Окно во двор» Хичкока.

Я отчего-то никак не мог смириться с тем, что Вулрич так сильно отличается от своих произведений, и другие его знакомые говорили то же самое. Этот открытый, честный, немного наивный человек был совсем не похож на гениального автора, который сочинял удивительные истории, и я иногда думал, что мать, к которой Вулрич был очень привязан, могла каким-то образом участвовать в сочинении ранних произведений писателя. На обложках нескольких его книг появлялись фотографии, где он изображён с матерью; она казалась просто потрясающей женщиной. Я часто думал, что она могла сама написать некоторые произведения Вулрича – возможно, отдельные фрагменты. Но это исключительно предположение.

Я помню, однажды Вулрич сильно разозлился, когда Ганс Сантессон предложил ему уйти со встречи «Американских авторов детективов» - Вулрич слишком много выпил. Друг-писатель отвёл его домой. А когда он умер, то оставил около миллиона долларов, завещанных Колумбийскому университету. И несмотря на это, он всегда говорил, что очень беден, и боялся, что не сможет продать следующий рассказ.

- Как вы раньше заметили, многим писателям действительно трудно сводить концы с концами. Но для авторов фэнтези обстоятельства, кажется, переменились в лучшую сторону. Не кажется ли вам, что в последние годы жанр фэнтези добился признания и теперь считается важной частью литературного мэйнстрима?

- Я думаю, что хорошая литература любого жанра всегда была частью мэйнстрима. Сверхъестественный ужас, легкая фэнтези, научная фантастика в её лучших проявлений – все они были мэйнстримом. Диккенс написал целый роман, полный призраков от первой страницы до последних глав, до сих пор оставшийся незаконченным – «Тайна Эдвина Друда». Сразу вспоминаются Уилки Коллинз и Эмили Бронте. Если вернуться на столетие назад, вы обнаружите, что вся традиция английской и американской литературы связана с признанием значительной роли фжнтези. В Америке По и Готорн были прежде всего создателями сверхъестественного ужаса, хотя Готорн уделял внимание и другим вещам. И есть магический, фэнтезийный элемент и в «Моби Дике», и даже в «Гекльберри Финне» - их блеск померк бы с исчезновением подобных элементов.

- Каковы, с вашей точки зрения, самые важные свойства истории ужасов?

- Есть много очень важных свойств. Чувство, что все идёт не так, как следует, даже тогда, когда двое молодых людей играют в теннис летним вечером – если такое чувство возникает с самого начала, значит вы уже заработали как минимум два очка из семи или восьми. Быстрое или медленное создание – и в том, и в другом есть свои преимущества – действительно тревожной атмосферы может придать особый шарм рассказу, если сочетается с первоклассной проработкой характеров.

Ужас для меня практически неотделим от сильного психологического давления. Кто-то отказывается в кошмарном положении, потому что совершил нечто поистине ужасное «за пределами добра и зла», или кто-то приобретает необычные вещи того или иного сорта. За что ему придётся заплатить? Что с ним произойдёт в различных необычных обстоятельствах – зачастую совершенно разрушительных, пусть и не для материального тела?

Эмоциональная точность очень важна. Больше всего меня интересует психологический фактор в сочетании с красотой, тайной и странностью. Даже в самой кошмарной истории ужасов может быть странная красота. Род Серлинг был исключительно восприимчив к подобным аспектам жанра.

- Вы видите такие же элементы в рассказах, которые пишут сейчас?

- О да. Многие современные писатели добились большей серьезности, большей глубины, чем авторы хоррора 1920-х и 1930-х. Я думаю, что любой таланливый новый писатель, который выступает в этом жанре, вносит что-то новое и важное. Стивен Кинг, например, брал обычные ситуации, ситуации, с которыми сталкиваются молодые люди, положим, в среднем американском поселении, и с натуралистической точностью показывал, как люди действуют и реагируют. Он сделал всё это настолько реалистично, что мы ему верим и тогда, когда он вводит элементы сверхъестественного ужаса.

Питер Страуб – ещё один новый и необычайно одаренный жанровый автор. У него талант к созданию невыносимо устрашающей атмосферы.

Лавкрафт открыл прежде всего уникальный род «космизма», ощущение устрашающих чуждых сущностей, нападающих на человечество из внешнего космоса. Кинг, с другой стороны, брал обычные городки, такие как его родной город в Мэйне или на среднем Западе, и вводил сверхъестественные элементы, тесно связанные с повседневными событиями в жизни его героев.

- Кинг также привнёс в жанр сексуальную откровенность. Как вам кажется, насколько это уместно в истории сверхъестественного ужаса?

- Не думаю, что очень откровенный секс нужно показывать только для того, чтобы добиться максимальной популярности. Но если вы, подобно мне, верите, что секс – основа глубочайшего смысла жизни, то обращение к нему в самых разных жанрах совершенно законно.

- Каков источник вашего вдохновения?

- Трудно сказать, что впервые подтолкнуло меня в этом направлении. С самых ранних лет, примерно с десяти-двенадцати, я интересовался научно-фантастическими романами. В те дни их называли «псевдо-научными историями». Я начал писать научную фантастику лет в восемнадцать, и в моих произведениях было много детских впечатлений и ранних семейных воспоминаний, но это можно сказать почти обо всех писателях. В юности я много читал Уэллса и Верна, а также приключенческие и морские истории Киплинга, Конрада и других.

- А как насчет фильмов ужасов?

- В течение многих лет я смотрел их примерно столько же, сколько любой обычный человек, если не больше. Прежде всего потому, что они меня интересовали с литературной точки зрения; я всегда чувствовал, что фильмы о сверхъестественном ужасе – совершенно особый жанр. В юности меня интересовали фильмы Бориса Карлоффа, некоторые из них были сняты ещё в эру немого кино. В последние годы я смотрю только самые известные фильмы – я слишком занят.

- И никаких полночных прогулок по кладбищам?

- Нет, нет, нет! У меня никогда не было особого желания прогуливаться по кладбищам. В этом отношении я сильно отличался от ГФЛ. Кладбища на самом деле меня никогда не привлекали. По правде сказать, они производят на меня гнетущее впечатления. Я всегда старался держаться от них подальше.

- И каковы же тогда источники ужаса в ваших историях?

- Изначальный источник ужаса – простое признание факта, что жизнь гораздо загадочнее, страннее и страшнее, чем мы полагаем. Есть глубины человеческого опыта… и до некоторой степени, конечно, история ужасов остаётся упрощенным описанием этого опыта. Я, положим, без особого восторга отношусь к рассказам, авторы которых пытаются убедить читателя, что традиционный дьявол, к примеру, - это реальность.

- Вы не верите в дьявола?

- Нет, боюсь, не верю.

- А какие силы вы считаете источниками зла?

- Очень трудно судить об этом. Понимаете, я убеждён, что нечто очень злобное и ужасное несомненно существует. Но помимо этого утверждения мы можем только рассуждать о природе зла. Возможно, мы имеем дело исключительно с антропологической концепцией, без всяких психических или оккультных дополнений.

- Когда вы сочиняете рассказ, где вы находите это зло? В переполненных городах? В старых темных домах? На кладбищах?

- Зависит от того, какую историю я сочиняю. Если речь идёт от традиционном рассказе в духе «Дома Ашеров» и пытаетесь как-то обыграть этот фон – у вас получается совсем другая история, чем в том случае, если вы описываете вторжение сущностей из иного мира, которые угрожают рассудку, как у Лавкрафта. Если вы хотите поведать читателю о странности, красоте и тайне древнего мира – например, о возрождении какого-то мифа, - вы используете совершенно иной подход. Нет какой-то определенной группы людей, которую я хотел бы напугать или смутить. Меня увлекает идея – а описываемые события могут произойти с кем угодно.

- Вы предпочитаете сочинять рассказы или романы?

- В последние пятнадцать лет я писал гораздо больше романов, чем рассказов. В каком-то смысле это приносит мне большее удовлетворение. Также не приходится ограничивать себя. Если ты пишешь рассказ и продаёшь его – сразу начинаешь беспокоиться о следующей продаже, и никаких перерывов нет.

- Какие-то из ваших рассказов были экранизированы – в кино или на телевидении?

- Фильмов пока не было, хотя это ещё может случиться, но на основе нескольких рассказов были радио- и телепостановки. «Гость в доме» - не путайте со знаменитой одноимённой пьесой – стал основой для одной серии «Внешних пределов». К этому имел самое прямое отношение Теодор Старджон. Ему рассказ очень понравился, а на Эй-Би-Си Старджон пользовался тогда большим влиянием. На телевидении был поставлен и фильм по другому рассказу, «Чёрный друид».

- Над чем вы работаете сейчас?

- Я вернулся к сочинению коротких рассказов, но в последние полтора года я работал над романом, новой книгой в жанре «сайенс фэнтези». И в последние два десятка лет я писал много научной фантастики – прежде всего романы.

- Интересно, что многие ваши произведения до сих пор переиздаются или были переизданы после многолетнего перерыва.

- Да, многие из моих лучших рассказов сейчас в печати. Недавний сборник издательства «Зебра», «Ночной страх», содержит много рассказов из старых журналов, хотя заглавный рассказ я написал сравнительно недавно. Некоторые из моих лучших работ, включая и фантастику, и ужасы, можно найти в этой книге. Сборник «Ранний Лонг», подготовленный «Даблдэй», сейчас переиздан в «Джов», а другой сборник в мягкой обложке вскоре выйдет в «Беркли букс». Книга «Грань неведомого» также переиздана в мягкой обложке. Все три сборника появились в последние два года, и в них содержится около двух третей моих лучших рассказов. В книге «Ранний Лонг» есть немало автобиографических материалов, поскольку я написал предисловия ко всем рассказам. Конечно, три книги, вышедшие в «Аркхэм-хаус», тоже ещё в продаже. Первое издание «Грани неведомого» вышло в «Аркхэм-хаус», то же касается моих мемуаров о Лавкрафте, «Мечтатель с темной стороны», и поэтического сборника «В блеске майя». Последние две книги в мягких обложках не переиздавались.

- В сборник «В блеске майя» вошли некоторые из ваших лучших работ. Поскольку многие читатели «Сумеречной зоны», возможно, не видели книгу, нам стоить закончить цитатой из неё – очаровательным коротким стихотворением под названием «Предвидение», в восьми строчках которого выражено ваше отношение к жизни:

Я не увижу той луны, где тёмные плоды,

Где медоносные сады сияют и манят…

Но в этом мире, где есть ты,

Где есть волшебный яд,

Я поднимаю свой бокал

За прелесть твоих щёк,

За то, как я тебя алкал…

Ещё… ещё…

 

  Twilight Zone Magazine, January 1982

Перевод А. Сорочана

Этот грустный, лиричный и страшный рассказ, один из лучших в творческом наследии Питера Шуйлера-Миллера, был напечатан в мае 1943 года в журнале Weird Tales. Эта история, в которой переплетаются литература и живопись, классика и палп-фикшн, и сейчас нисколько не устарела. 

 Питер Шуйлер Миллер Жена Джона Каудера С того места, где сидел Торн, прятавшийся от ветра за высоким камнем, открывался вид на беспредельное море облаков, сквозь которое иногда пробивались вершины самых больших гор, покрытые лесом. Было рано: он ночевал в горах и выбрался на эту площадку до рассвета. Когда облака расступились, дикая местность распростёрлась у его ног, словно огромная карта. В этой дикой местности исчез Джон Каудер.

Роджер Тон и Джон Каудер были соседями по комнате в начальной школе и в колледже — но, закончив второй курс, старший из них внезапно сорвался с места и пропал накануне своего двадцать первого дня рождения. Их вкусы были схожими, но при этом сильно отличались от вкусов прочих одноклассников; Торна и Каудера сблизило одиночество — благодаря ему они оставались друзьями в течение пяти лет.

Каудер был странным — куда более странным, чем его друг, величайшим прегрешением его против правил общества стало усердие, с каким он брался за любую низкооплачиваемую работу. Странности усиливались, и, в конце концов, рядом с Каудером остался только Торн. Его друг происходил из талантливой семьи: отец был поэтом, который подавал большие надежды, быстро расцвёл и так же быстро угас; дедушка был известным химиком и физиком, который предпочёл укрыться в тёмных уголках мира, сражаясь с малоизвестными болезнями. Сам Каудер чувствовал призвание к живописи, и уже в детстве писал картины, привлекавшие внимание публики. Поначалу они были солнечными — полными лихорадочной жизненной энергии, свойственной и самому Каудеру; но когда он стал старше и переменился, изменились и картины. В эти последние месяцы он, словно метеорит, пронёсся по салонам предвоенной Европы, и что-то тёмное и пугающее пришло вместе с ним, заставив окружающих ощутить странность, от соприкосновения с которой им становилось очень неуютно; люди отворачивались, потом смотрели снова — и покупали картины.

Торн не видел своего друга в дни его успеха. Он сам добился признания в математике — на границе с теоретической физикой, — но, разумеется, он не имел такой популярности, как Каудер. Вытянутое лицо художника появлялось на обложках иллюстрированных журналов, и выдающийся живописец занял место рядом со «Старыми семьями» и «Клубным обществом»; Торн знал многих людей, занимавших очень высокое положение и высоко ценивших работы Каудера. Оба были одиноки: для Каудера это одиночество гения, равнодушного к слепому, бессмысленному поклонению публики, для Торна — одиночество, которое он выбрал сам, поскольку лишь немногие могли последовать за ним в мир, где парили его мысли, и поскольку был ещё один мир, мир высоких гор и пустых небес, где он оставался один, сливаясь с тем, что любил больше всего на свете.

 

Три дня назад они встретились на платформе маленькой горной станции, где сидел Торн, опустив руки на залатанную штанину походных брюк, покуривая древнюю трубку и беседуя со станционным смотрителем Джимом Доусоном. Тут из запоздавшего поезда выскочил Каудер — и они столкнулись лицом к лицу. Их взгляды встретились, и Торн понял, что художник его узнал, но Каудер быстро отвернулся, забрался в спортивную машину, припаркованную возле станции, и умчался в темноту.

Торн немного удивился. Он знал, что густые дебри окружены оградой; железные ворота всегда заперты, и территорию охраняют. Он слышал о дичи, на которую никто не охотится, о рыбе, которую никто не ловит, о многих милях строевого леса, которого не касался ни один топор — подобные рассказы дровосеков он прекрасно знал. До него доносились и слухи, а поскольку эти слухи никак не сочетались с Джоном Каудером, которого Торн некогда знал — теперь Роджер сидел здесь, за оградой, за кольцом охраны, и ждал, пока солнце, поднявшись над горам, не разгонит туман.

Ветер в можжевельнике у его ног напевал какую-то еле различимую песенку, и Торн сонно пытался придать этой песне законченную форму, представляя математические формулы, в которых воплощались ноты. Птичий свист доносился до него ранним утром с края теней, где массивная гора нависала над долиной. Джунко[1]выводила свои трели с еловой ветки, мелодия рассыпалась в воздухе слабым звоном, и на неё отзывались другие птицы; бабочка металась в воздухе, словно солнечный зайчик. Но перед глазами Торна стояло тонкое, бледное, призрачное лицо Джона Каудера, которое он увидел в жёлтом свете станционного фонаря — лицо отчаянно одинокого и несчастного человека.

Торн поднял бинокль, который лежал во мху рядом с ним. Свинцовая поверхность озера блеснула в прорехе между облаками, почти прямо под ним. Нити тумана протянулись над водой, ветер разнёс их в стороны и развеял без следа. Торн разглядел уродливый шрам, оставшийся на склоне горы над озером — там около двух поколений назад огонь пожрал несколько акров девственного леса. Это случилось во времена Каудера, отца Джона — тогда ещё был жив Старый Каудер, дед Джона. Джим Доусон рассказал Торну эту историю: вместе с другими жителями поселения он боролся с огнём, но люди Каудера отогнали их. После этого построили ограду — охранники находились внутри, и пробраться туда стало почти невозможно. С тех пор, даже в голодные годы, ни один горный житель не ступал на землю Каудера и никто из Каудеров не появлялся в лавочке на перекрёстке. Теперь Молодой Каудер — Джон Каудер — жил за высокими стенами, как жили раньше его предки: чужак, ненавистный и презираемый.

 

Даже сорок лет спустя выжженный участок выглядел зловеще. Мощный бинокль позволил Торну разглядеть обугленные скелеты некогда гигантских деревьев, слегка прикрытые остатками подлеска. Он видел голые кости горы, торчавшие из-под покрова опустошения, распростёртого над вершиной; их зазубренные края тянулись до точки, откуда некогда начался пожар — до озера и дома.

Дом стоял на крепком камне, на гранитной глыбе, которая откололась от горы много веков назад и глубоко вросла в землю долины. Квадратный дом, коричневый и уродливый, был построен из камня. Каудер, отец Джона, возвёл его взамен того особняка, который уничтожил огонь. И хотя строитель был поэтом, красивый дом он строить не пожелал.

Озеро простиралось рядом с домом, лес тянулся за ним. Дом окружала терраса, сложенная из разнообразных камней, составлявших какой-то сложный узор. От края террасы и до леса тянулся неухоженный газон. Дом казался пустым, заброшенным — и одиноким, как Каудер.

Она стояла на одном из небольших балкончиков, обращённых к озеру. Торн её не видел, пока она не пошевелилась. Она вышла из тени и стояла, положив руки на парапет; бледный овал её лица был обращён к горе, высокая фигура на фоне коричневых камней казалась серебряной. Она как будто разглядела его и внимательно изучила — и необъяснимая дрожь пробежала по его спине. Потом она исчезла — так же внезапно, как появилась.

— Жена Каудера! — Старый Джим презрительно сплюнул и крепко сжал тонкие губы. Торн подумал, не о ней ли шла речь.

Он добрался до берега озера ближе к полудню. В лесу было совсем сухо, далёкие деревья скрывались в лёгкой дымке. Дом возносился над ним словно изъеденный временем череп, его окна следили за пришельцем как запавшие остекленевшие глаза, два флигеля напоминали костлявые скулы, а огромная входная дверь походила на чёрную впадину на месте носа. Дом парил в полуденном жаре, но от него не исходило тепла.

Башмаки Торна глухо застучали по мозаичному полу террасы. Она была древней — куда древнее дома. Было что-то странно знакомое в переплетающихся линиях — там, где тусклые серые камни выделялись на белом фоне, обвивая дом причудливой нитью. Как будто сложный узор из кельтских крестов и северных мечей — Торн вспомнил, что видел нечто подобное на римской мостовой на западе Англии: маленькое святилище, возведённое в роще среди древних дубов, полускрытое зелёным ковром травы.

Он прошёл по мозаике, против часовой стрелки обогнул дом, с абсурдной осторожностью ступая только по белым полосам сложного узора. Торн вспомнил, как в детстве играл в такую же нелепую игру на треснувших каменных плитах у дома: «Если трещину заденешь, всей семье не будет денег!» Для него тогда это было очень серьёзно — а теперь, как ни странно, жизненно важно. Он презрительно фыркнул, подумав о детской глупости, и поднял голову.

Она стояла у окна, прямо над ним. Её волосы и глаза были чёрными, а кожа — смуглой. Её рука, отодвигавшая тяжёлую штору, казалась тонкой, но сильной. Она была некрасива, но что-то в её внешности притягивало взгляд. Потом штора опустилась и чары рассеялись.

Он обернулся ко входу, похожему на чёрный провал. На неухоженном газоне, у края леса, солнце блестело, когда его лучи касались полированного металла. Когда Торн обернулся, холодная сталь пронзила его руку, и послышался злобный рык выстрела. Торн повалился на каменный пол, когда вторая пуля пролетела над его головой. Он услышал треск щепок, потом дверь у него за спиной распахнулась, и раздался голос Каудера, не слишком изменившийся за прошедшие годы:

— Креб! Я с этим разберусь!

 

Он сел. Рукав куртки пропитался кровью, капли стекали с его запястья. Он осторожно согнул руку. Пуля прошла насквозь, но очень больно… Креб не собирался тратить пули попусту.

В глазах Каудера горел странный свет. Ярость… облегчение… и что-то ещё. При солнечном свете Джон выглядел куда старше, чем вечером. В его волосах появились седые пряди, щёки запали, широкие плечи ссутулились. Только громкий голос не переменился:

— Я так и думал, что ты придёшь, — сказал Джон. — Люди за тобой следили. Но я забыл, какой ты лесовик. Ну, раз уж ты здесь — добро пожаловать в Каудер-холл.

Торн медленно встал на ноги. Приём ему оказали совсем не лучший — надо же, хладнокровно подстрелить человека, сказать ему, что его не ждут, а потом пригласить к чаю. Но Джон Каудер всегда был странным, и никто не знал этого лучше Торна, который с ним дружил целых пять лет.

— Спасибо, — ровным голосом ответил он. — Очень мило с твоей стороны.

Петли на старинной дубовой двери были выкованы из железа — такие вещи коллекционировал Хёрст. Впрочем, в такой обстановке дверь выглядела вполне уместно. Внутри дом выглядел куда более подходящим для жизни, чем могло показаться поначалу. Кто-то потратил на это немало сил. Каудер проводил гостя в большую, обшитую деревянными панелями комнату, стены которой почти полностью закрывали книжные полки; здесь был большой очаг и вполне удобная мебель. Маленькая блондинка встала из-за стола в углу, приподняв очки без оправы.

— Грэйс, это Роджер Торн — мы вместе учились в школе. — Голос Каудер звучал невыразительно. — Он навестил нас, а Креб его подстрелил. Подлатаешь его? — Он развернулся и вышел из комнаты.

Торн смотрел на склонённую голову девушки, которая занялась его рукой. Она была слишком взрослой для дочери Каудера. Выходит, она его жена — а если так, тогда кем была смуглая женщина у окна?

Девушка принялась за работу исключительно аккуратно и решительно, как будто привыкла к подобному. Пуля Креба оставила кровавую, но поверхностную рану на его левой руке. Девушка принесла горячую воду и повязки, очистила рану и забинтовала, а потом сделала для Торна перевязь из яркой шёлковой ленты, которую, очевидно, носила в своих пепельно-белых волосах; при этом она сказала лишь несколько слов. Она закончила дело, аккуратно заштопав разорванный рукав его рубашки и перекусив нитку маленькими белыми зубами. Потом девушка отступила на шаг и посмотрела на него; её глаза за стёклами очков оказались мягкими и нежными, светло-коричневыми.

— Вы у нас останетесь, мистер Торн? — спросила она. — Думаю, Джон… мистер Каудер… этого ожидает. Произошла, — она коснулась его руки, — нелепая ошибка. Кребу недостаёт воображения.

В её голосе слышались те же странные нотки, что и в голосе Каудера. Они хотели, чтобы Торн остался — и всё-таки не хотели. Они поставили кругом охранников, которые стреляли в посетителей без предупреждения. Они построили девятифутовую ограду вокруг своих лесов и гор, чтобы держать чужаков на расстоянии. Они не хотели встречаться с посторонними — и всё-таки его появление было отчего-то важно для них обоих, оживляло их надежды и страхи.

Торн посмотрел на руку девушки: кольца на пальцах не было. Она перехватила его взгляд и зарделась:

— Я Грэйс Уолтон, — сказала она. — Секретарша мистера Каудера.

 

Торн правильно истолковал её слова.

— Спасибо, — сухо ответил он. — Вы очень добры. Но в сложившихся обстоятельствах сомневаюсь, что мне будет здесь удобно. У меня есть некоторое предубеждение против гостеприимства людей, которые только что пытались меня пристрелить.

Девушка коснулась его рукава.

— О.. пожалуйста! Это совсем не то… что вы подумали. Есть причина, по которой никто не должен приходить в этот дом… никогда… но теперь вы здесь… и всё может быть иначе. Может быть… ответ.

Торн не слышал, как Каудер подошёл к нему сзади. Хозяин дома заговорил:

— Думаю, именно так, Грэйс. Я собираюсь выяснить. — Он коснулся плеча Торна, разворачивая гостя к двери. — Роджер… моя жена.

Именно эта женщина стояла у окна. Она по-прежнему носила облегающее алое платье, на фоне которого так поразительно выделялись её чернильно-чёрные волосы и смуглая кожа. Волосы были уложены над ушами, словно блестящая шапочка, обрамляя лицо; двойная нитка жемчуга окружала шею. Её губы были бледными; тёмные глаза смотрели с недоумением.

Когда она переступила порог и вошла в комнату, за ней ворвалось маленькое белое животное. Женщина подхватила его — это был хорёк, снежно-белый, но с ярко-красными глазами. Он свернулся на пышной груди, внимательно глядя на людей. Но в памяти Торна что-то пробудилось.

Женщина перевела взгляд с гостя на Каудера, стоявшего позади девушки — и улыбнулась:

— «Когда-то не считался чёрный цвет красивым даже в женщине прекрасной»[2], — процитировала она. — Мой муж — старомодный человек, мистер Торн. Но я забыла… вы же его знаете так же хорошо, как я. Вы вместе росли, делились надеждами и мечтами. Мне хотелось бы поговорить с вами о тех днях.

В голосе Каудера слышалось волнение — точнее, даже нервозность.

— Надеюсь, ты примешь мои извинения, Роджер, и останешься здесь, пока твоя рука не заживёт. Грэйс обучалась медицине, и у нас есть всё, что может понадобиться. — Каудер старался, чтобы его голос звучал как можно сердечнее: — Нам нужно о многом поговорить, старина! Прошло пятнадцать лет с тех пор, как мы вместе веселились.

Торн неловко переминался с ноги на ногу. Он явно оказался в центре довольно неприятного треугольника. Роджер осмотрел девушку: она была моложе, чем ему показалась поначалу, и она прекрасно понимала скрытый смысл всех слов. В деревне её звали «шлюхой Каудера». Это было мерзкое прозвище, и Роджер подумал о том, как девушка его заслужила — просто осталась здесь, невзирая на обвинения, потешаясь над старшей женщиной, которая была женой Джона Каудера.

 

Что чувствовала эта женщина — никто не мог прочесть по её смуглому лицу и сонным глазам. Насмешки над мужем явственно показывали, что никаких недоговоренностей между ними нет, и она относилась к девушке снисходительно и спокойно. Для гордой женщины, должно быть, невыносимо существовать в подобной атмосфере — Торн не понимал, зачем она здесь оставалась. Возможно, дело в деньгах — или в любви. Ну, если она смогла это вынести, то сможет и он.

— Я не парящий в облаках орел, как великий Джон Каудер, — сухо ответил он. — Я никогда не видел коронованных владык Европы и Парк-авеню, но я оставил след, который хотел оставить — мне это понравилось и я этим доволен. Полагаю, я могу задержаться, если вам этого хочется; в конце концов, я приехал повидаться. Надеюсь, ты всё ещё рисуешь?

Каудер рассмеялся — и смех его тут же оборвался:

— Рисую? Конечно. Я нашёл здесь… вдохновение; я занялся рисованием. Потом ты увидишь… Но ты слишком скромен: мы здесь достаточно любопытны — нам нравится соприкасаться с внешним миром, пусть даже мы не имеем с ним ничего общего. Моя жена с интересом следила за твоими работами, Роджер… хотя это довольно странно.

Её тёмные и загадочные глаза смотрели на гостя.

— Я знаю о работах мистера Торна куда больше, чем тебе кажется, Джон, — мягко проговорила она. — В прошлом я не раз соприкасалась с проблемами математики. Функции Торна открыли совершенно новый мир людям, которые смогли их понять.

Торн решил, что это чистейшая бравада. В Америке не нашлось бы и шести человек, которые могли в полной мере использовать функции Торна. Но она начала игру — ему оставалось только принять правила.

— Был бы рад с вами побеседовать об этом, миссис Каудер, — сказал Торн. — Редко случается встретить женщину, знакомую с моими исследованиями. Возможно, вы подскажете мне новые идеи.

Каудеру, казалось, это доставляло удовольствие; его жена, запертая здесь, во многих милях от человеческого жилья, почти не имела возможностей побеседовать об эзотерических научных проблемах. Торн невольно перевёл взгляд на девушку, и то, что он увидел, произвело сильное впечатление. На её худом, бледном лице отразился страх — страх за него! Её глаза предупреждали Торна — и в то же время выражали надежду, что он останется и сыграет свою роль в игре Каудера. Страх — и надежда: для одного дня этого было достаточно.

— Я потерял много крови, — смущённо пробормотал Торн. — Мне хорошо в вашем обществе, но было бы куда лучше, если бы я смог отдохнуть и привести себя в порядок. Не возражаете?

Девушка тотчас откликнулась. Она была молода — она быстро и легко провела его по большой лестнице. Её изящные плечи были прямыми и надёжными. Она обрадовалась тому, что могла ненадолго выбраться оттуда — оставить тех двоих наедине.

Дом оказался очень большим. Грэйс сказала, что он был построен по образцу родного дома Каудера в Англии; отец Джона возвёл его после пожара, уничтожившего прежний особняк и распространившегося по лесу. Одно крыло пустовало, и нигде не было никаких признаков слуг.

— Нас только трое, — сказала девушка. — Один из людей Креба готовит — иногда это делаю я. — Её пальцы коснулись руки Торна. — Я рада, что вы остаётесь.

 

Торн проснулся утром под пение птиц. Обед прошёл без происшествий. Похоже, Каудер и его жена достигли взаимопонимания, что ослабило напряжение и каким-то образом (почувствовал Торн) коснулось и его. Художник снова стал самим собой, он явно наслаждался собственным монологом об особенностях людей и мест, которые он посетил во время триумфальных странствий по столицам мира, а его жена демонстрировала глубины знания и понимания, которые доказали Торну, что миссис Каудер не всегда находилась так далеко от интеллектуальных кругов, как сейчас. Девушка сидела молча и восторженно слушала.

Торн рано отправился в постель, но не уснул. Рана болела, и вся атмосфера этого места раздражала его. Обычно в таких обстоятельствах он погружался в свою математику, но после двух часов он преследовал уравнения в кошмарном сне, где они упрямо занимали положения, не имевшие абсолютно ничего общего с теми целями, для каких были созданы.

Из окон комнаты открывался вид на озеро. Напротив было пустое крыло дома — то самое крыло, внезапно понял Торн, где появилась жена Каудера, когда Роджер осматривал дом с вершины горы. В планировке дома было что-то такое, чего Торн не понимал; ему это не нравилось, и он искренне сожалел о том, что не ограничился осмотром издалека.

Когда он добрался до верхней площадки главной лестницы, дверь в противоположное крыло отворилось, и оттуда вышла она:

— Джон? — Тут она узнала Торна. Она носила один из пиджаков Каудера, который скрывал её хрупкую фигурку.

— Мистер Торн! — приветствовала его хозяйка. — Или я могу сказать: «Роджер»? После всего, что мне рассказал Джон, я, кажется, очень хорошо вас знаю. Вы во многом на него похожи. На мгновение я подумал, что он вернулся.

— Вернулся? — Что бы это могло значить?

— Он и мисс Уолтон вечером отправились в город. Есть некоторые… вещи… необходимо их сделать. Нам придётся развлекать друг друга. Надеюсь, вам не очень наскучит мое общество.

Торн почувствовал, что его лицо покраснело — и не от смущения. Какая чертовская неприятность! У этой женщины свои планы — они куда сложнее, чем могло показаться. Девушка была молода и глупа, безнадёжно влюблена — но равнодушие и жестокость Каудера казались попросту отвратительными. Джон Каудер сильно переменился за пятнадцать лет — и не в лучшую сторону!

Торн пытался завести светскую беседу.

— Прекрасное утро, — сказал он. — Давайте прогуляемся. Мне бы хотелось подышать воздухом.

Её мрачный взгляд скользнул по его лицу; казалось, увиденное ей понравилось.

— Я… не могу, — ответила женщина. — Буквально не могу. Конечно, это глупо… какой-то странный психоз… Джон всегда меня дразнит… Но ничего не поделаешь. Я действительно не могу переступить порог террасы. — Она внезапно улыбнулась — широко и мрачно. — Вы можете вынести меня наружу, но боюсь, Креб этому помешает.

— Треклятый Креб! Мог бы научиться стрелять только после того, как попытается предупредить посетителей! Он всё ещё рядом?

Она кивнула:

— Он или кто-то из его людей. Джон не хотел бы, чтобы вы уходили до его возвращения. Но вы же этого не сделаете, верно, Роджер?

Он почувствовал дрожь. Она так же хорошо, как и он, знала — Креб стреляет на поражение; он так же хорошо, как и она, знал — почему Каудер уехал со своей блондинистой «секретаршей». И вот она равнодушно флиртует с Торном, как будто ничего не произошло, и изображает радушную хозяйку. Черт побери, он же на её стороне! С этой точки зрения Грэйс Уолтон выглядела совсем не такой невинной, как накануне. Шлюха Каудера! Он полагал, что дело в любви, но по сравнению с этой женщиной Грэйс казалась такой дешёвой и обычной. «Дурочка Каудера» — вот куда более подходящее прозвище!

Завтрак прошёл в молчании, как и следовало. Готовила миссис Каудер; они ели в комнате окнами на террасу, потом вместе убирали посуду. Показался один из парней Креба, но Торн отослал его прочь и сам справился с работой, насколько позволяла раненая рука. Креб только слегка её повредил, через пару дней всё должно было придти в норму.

 

Они вместе курили сигареты в библиотеке с обшитыми деревом стенами. Торн прилёг на большой диван; слегка прикрыв глаза, он изучал хозяйку дома. Беспокойная ночь его вымотала, и теперь он устал как собака. Миссис Каудер была некрасива. Она явно старше Каудера, думал Торн, но насколько именно — сказать трудно. Её кожа была чистой и нежной, волосы — гладкие и полные жизни, как будто у юной девушки, но её поведение, взгляд, походка и речь — всё свидетельствовало о зрелости. Вот в чём скрыта проблема, решил Торн. В колледже Каудер мог встречаться с более юными девушками в тех редких случаях, когда выбирался из своей раковины и отдавал должное светским условностям. Грэйс была молода, и он произвёл на неё огромное впечатление — и как мужчина, и как художник. Эта женщина, очевидно, совсем другого типа — он встретил её где-то в Европе, хотя определить её происхождение было сложно. И её интеллект оказался достаточно привлекательным для повзрослевшего мужчины. Когда она стала его женой, Каудер обнаружил, что ему нужно нечто большее, нежели интеллектуальное признание его талантов; он желал страсти и слепого поклонения — и нашел их в юной девушке. Он оставил её, решил Торн — и содержал так, как обычный мужчина может держать собаку.

Нет — в жене Джона Каудера он не видел красоты… Но в ней таилось нечто более глубокое. Торн вспомнил скорбную цитату из сонета Шекспира, которую миссис Каудер повторила накануне. Поэт написал и кое-что другое:

 

Ее глаза на звезды не похожи,

Нельзя уста кораллами назвать,

Не белоснежна плеч открытых кожа,

И черной проволокой вьется прядь.

С дамасской розой, алой или белой,

Нельзя сравнить оттенок этих щек.[3]

 

Шекспир посвятил эти строки своей Смуглой Леди — в них таилась горечь, потому что он отвергал влечение, которое отличалось от физического, было глубже и сильнее, и от которого он не мог отделаться с помощью колкостей и резких слов, как его друзья из «Русалки», разбиравшиеся с минутными увлечениями: «И всё ж она уступит тем едва ли, Кого в сравненьях пышных оболгали!»

Жена Каудера была именно такой женщиной.

Торн понял, что она с улыбкой наблюдает за ним.

— Мне очень жаль, — смутился он. — Я всю ночь во сне гонялся за уравнениями и, боюсь, не могу разобраться в том, что происходит сейчас. Я очень дурной собеседник.

Она наклонилась к Торну. Она была в белом, тёмная кожа и волосы блестели:

— Мой муж не шутил прошлым вечером, когда сказал, что я интересовалась вашей работой, — сказала она. — Я не могла ничем заполнить свои дни — только читала и училась. Возможно, я куда лучше, чем вы думаете, ориентируюсь на высших уровнях, где странствуют ваши мысли. Я могу даже… помочь… немного.

Её взгляд был прикован к нему; тёмные бездны глаз поглощали смутные опасения, которые тревожили Торна всё утро. Эта женщина была одинока — она хотела понять и быть понятой — так же, как он. Она была умна, и утверждение, что ни одна женщина не могла постичь даже первоначальных доказательств, связанных с функциями Торна, казалось чистейшим проявлением интеллектуального снобизма.

 

Он рассказал миссис Каудер о своем интересе к математике и приложению математических постулатов к теоретической физике: силы атома, простейшие частицы и их свойства — и на космическом уровне функционирование этих атомных законов при рождении и смерти звёзд и галактик. Функции Торна — система математических взаимосвязей, симметричных в некоторых переменных, которые снова и снова возникали при решении подобных проблем. Торн внёс вклад в изучение и определение их свойств, открыв совершенно новую сферу математических исследований. Теперь он рассказал хозяйке дома о том, как изобретённые им методы позволили физикам по всему миру описать и объяснить силы и феномены, которые доселе не поддавались истолкованию, и о том, что теперь он искал ключ, способный соединить их работы с трудами астрофизиков и предоставить одно универсальное решение, подходящее и для атомов, и для звёзд.

Открылась большая входная дверь — и Торн мгновенно пришёл в себя. Каудер, усмехаясь, смотрел на него с порога; солнце уже скрылось из окон библиотеки. День подходил к концу.

— Тебе превосходно подошли мои вещи, Роджер. — Голос художника звучал холодно и грубо. — Надеюсь, и моя жена тоже оказалась… уместна.

Торн вскочил. Девушка, Грэйс, с тревогой смотрела на него из-за широких плеч Каудера. Она выглядела бледнее, чем накануне. И что-то таилось под покровом улыбки на приятном лице художника — что-то холодное и решительное.

— Твоя жена — интеллигентная женщина, — резко ответил Торн. — Возможно, самая интеллигентная из всех моих знакомых. Я никак не могу понять, зачем она предпочла запереться от мира, который мог бы оценить её куда больше, чем ты — но, в конце концов, это не моё дело. Я буду очень признателен, если ты позволишь мне уйти — в моей одежде — и немедленно.

Смех Каудера выдал его. Победа осталась не за ним.

— Не дури, Роджер! Забыл, что ты в старой рубахе, а голова у тебя в облаках математических фигур… Конечно, она — интеллигентная… Я женился на ней, и я с ней жил. Ты же не думаешь, что я заслужил свою репутацию исключительно как художник, верно. Ты знаешь, какую слащавую ерунду мне приходилось делать: это был уровень Джона Каудера. Вот и всё, чем я занимался — пока не встретил её. Но жена Каудера никогда не была предназначена для посредственности. Она многое берёт, Роджер — но много и даёт!

Черты его лица как будто затвердели, искры смеха в глазах угасли. Он пересёк комнату и сжал плечо Торна своими сильными, длинными пальцами:

— Ты до сих пор не понимаешь, Роджер, как много может дать моя жена. — Он потрепал Торна по подбородку костяшками согнутых пальцев. — Не стой тут как деревянный, дружище! Ты совсем лишился чувства юмора. Итак… обед… немного музыки для пищеварения… А потом я покажу тебе, что нарисовал здесь, в глуши, когда рядом со мной были только две очаровательные дамы, дарившие вдохновение. Думаю, тебе это покажется интересным.

Торн посмотрел поверх плеча Каудера на обеих женщин. Глаза девушки умоляли его уйти — оставить всё как было до тех пор, пока он не появился. Но лицо жены Каудера застыло, её черные глаза сияли металлическим блеском, полные губы крепко сжались. Она следила за каждым шагом своего мужа так, как загнанная в угол мышь следит за котом. Когда Каудер начал подниматься по лестнице, он посмотрел прямо на жену, и теперь в голосе его не было никаких намёков на иронию.

— «Есть две любви — отрады и мучений»[4], тёмная леди, — негромко произнёс он.

 

Когда стрелки больших часов в углу библиотеки подползли к полуночи, напряжение, возникшее в сознании Торна, усилилось. Обед вновь прошёл тихо; казалось, в подобных случаях действовало негласное соглашение, которое Каудер заключил с женой.

Они говорили о рыбалке, охоте, повседневной жизни — Торна это успокоило. Никто не сказал ни слова ни о работах художника, ни о трудах Торна. Вернувшись в библиотеку и встав у шумного огня, Грэйс взяла в руки скрипку и продемонстрировала удивительный талант, а жена Каудера превосходно сыграла на арфе, под её сильными и нежными пальцами рождались странные, волнующие мелодии. Миссис Каудер не сводила глаз с мужа, она разглядывала его сурово и внимательно, словно бросая вызов. Когда тревожные ноты рассеялись, Торн заметил, что Грэйс, стоя в углу, беззвучно плачет. Он поднялся.

— Джон, я посмотрю твои картины утром, — сказал он. — Я мало спал этой ночью и теперь должен отдохнуть.

Каудер нахмурился. Торн осознал, что приглушённые всхлипы Грэйс затихли, и теперь девушка, напрягшись словно натянутая струна, сидела на краешке стула, глядя на них.

— Мисс Уолтон тоже устала, — произнёс Торн. — Ты слишком многого требуешь от своих помощников, Джон.

Каудер догнал его на вершине лестницы.

— Я не задержу тебя надолго, — сказал он. — Есть одна картина, которую тебе нужно увидеть — теперь же. Грэйс со мной согласна. После этого — можешь делать что угодно.

Торн побледнел.

— Черт побери! — взорвался он.— Почему ты не можешь играть в открытую? Если ты считаешь, что я в чём-то… виноват… с твоей женой — так и скажи! Позволь мне убраться отсюда — прямо сейчас! — и взять её с собой. Какое тебе, к дьяволу, дело — тебе и твоей…секретарше!

Глаза Джона Каудера ярко блеснули:

— Я не просил тебя сюда приходить, Торн, — тихо сказал он. — Я сделал всё возможное, чтобы тебя не впускать, едва не убил — может, мне следовало довести дело до конца. Но ты здесь, и теперь ты стал актёром в нашей маленькой пьесе. Такую пьесу мог написать Шекспир — и она будет сыграна сегодня. Но ты — лучший друг, который у меня был в детстве, может, единственный друг, кроме Грэйс — и мы сделали всё возможное, чтобы дать тебе шанс. Есть пределы — мы тоже рассчитываем на свою удачу. Но есть ещё одна вещь, которую я должен сделать, хотя бы ради приличия, из обычного человеколюбия. Теперь идём.

Он открыл дверь в пустое крыло, и Торн молча последовал за ним. В этой части здания не было электричества, и всё было покрыто пылью. Студия Каудера представляла собой вытянутое помещение, в которое свет проникал через окно в крыше; стены были увешаны картинами, в которых Торн опознал работы последнего, мрачного этапа в творчестве художника. Здесь хранилась и «Цирцея» — картина, которая вызвала шквал жестокой критики, когда её выставил в «Метрополитене» человек, чьи работы всегда отвергали, хотя они и пользовались популярностью. Они не относились к числу тех, которые охотно покупают коллекционеры, хотя мрачный гений художника в полной мере воплотился в них. Картины оживали одна за другой, когда Каудер шёл по комнате, зажигая масляные лампы у стен. И на всех, как на пресловутой «Цирцее», модель стояла спиной к зрителю, скрывая лицо.

Один большой холст занимал всю дальнюю стену. Поначалу Торн увидел только сгусток тьмы, потом, как будто его глаза медленно привыкли к полумраку, начали проявляться детали картины. Она изображала полутёмную комнату — большое сводчатое помещение в каком-то средневековом замке, мрачное и унылое; на кровати распростерся обнажённый спящий человек, которого мучили кошмары. Это был мужчина, гладкое юное лицо которого исказилось в агонии и в то же время озарилось силой неодолимых снов. Над ним склонилась закутанная женская фигура; лицо женщины выражало злобное удовольствие, она упивалась страданиями мужчины. Её рука коснулась лба спящего, её губы скривились в жестокой усмешке; Торну показалось, что слабый дымок поднимался от губ спящего и окутывал голову женщины.

Он знал, как выглядит эта голова — знал ещё до того, как Каудер поднял лампу и осветил нарисованное на холсте лицо, ещё до того, как дверь позади него отворилась и появился знакомый силуэт женщины, лицо которой скрывалось в тени и выражение оставалось неразличимым: это была жена Джона Каудера.

Каудер внимательно смотрел на Торна. Он что-то хотел узнать — и это, как в одно мгновение осознал Торн, было связано с картиной и с тем, что её окружало. Но он видел только жестокость человека, который мог так изобразить собственную жену и злорадно продемонстрировать картину случайному посетителю. Торн был готов помочь ей — чем угодно, как угодно!

— Спасибо, — холодно заметил он. — Это очень интересно, но я предпочитаю твои ранние работы. Не понимаю, какое отношение картина имеет к моему решению уехать завтра утром.

Она отступила в сторону, давая ему пройти. Её смуглое лицо оставалось невыразительным, взгляд был прикован к мужу. Проходя мимо, Торн слегка коснулся её плеча. Мгновение спустя, когда дверь в пустое крыло закрылась за Торном, он услышал женский смех.

Этот смех звучал в его ушах, пока он лежал в темноте, глядя в потолок. Если бы речь шла о другой женщине, смех показался бы Торну истерическим — но миссис Каудер была сделана из другого теста. В её смехе слышалось торжество, мерзкое и отвратительное — и Торн на мгновение задумался о том, что он мог упустить, оценивая неестественную ситуацию. Его мысли обратились к девушке, Грэйс. «Шлюха Каудера». Старый Джим Доусон презрительно сплюнул, повторяя эти слова. Но Торн внезапно понял — о «жене Каудера» Джим говорил с ненавистью!

 

Наконец пришёл сон, который не принёс отдыха. Как и накануне ночью, функции заполняли его грёзы, снова и снова принимая фантастические симметричные положения, выходившие за пределы всех известных законов математики. Спящий мозг пытался постичь все их сочетания и отыскать скрытый смысл, потому что даже во сне Торн признавал — такой смысл существует. Но всё было бесполезно. В конце концов Торн окончательно утратил связь со своими изобретениями; они унеслись в невообразимые миры, наполненные нелепой и ужасной жизнью.

Оставшись в одиночестве, он почувствовал раздражение — и проснулся. Было далеко за полночь. Он выбрался из постели, нашёл карандаш и бумагу и попытался записать формулы из своего сна — проследить их источники, которые ускользали от математика. Все усилия оказались тщетными.

Он услышал её шаги в коридоре до того, как дверь отворилась. Рубашка окутывала великолепное тело, словно белый туман; чёрные как ночь волосы рассыпались по плечам.

Она держала подсвечник: в старом крыле, где располагалась её комната, не было электричества. Торн вскочил, но она подтолкнула его обратно к креслу; её сильные пальцы крепко сжали плечо Торна. Она склонилась над ним, изучив исчёрканные бумаги на столе, и мускусный запах её тела заполнил его ноздри. Когти заскребли по ковру, и гибкая белая тень скользнула на стол рядом с женой Каудера — хорёк. Торн целый день не видел зверька. Круглые глаза животного не отрывались от написанных на бумаге уравнений — точно так же, как глаза женщины.

Она оттолкнула бумаги в сторону. Торн покраснел: от них никакого проку — это он знал так же хорошо, как она. Он схватил листки и смял их, сжав пальцы, потом отшвырнул в угол. Хорёк спрыгнул на пол и помчался за бумагами, обнюхал их и огляделся — его глаза блестели как угли.

Женщина выключила настольную лампу, и комната погрузилась во тьму — только белый лунный свет струился из окон.

— Ты должен отдохнуть, — нежно прошептала она. — Твой мозг утомлён; он должен обрести силу — и отыскать путь, который ты потерял. Я могу это сделать, если ты мне позволишь.

В его сознании всколыхнулись сомнения. Что она может сделать? Что подумает Каудер, если застанет их вдвоём? Женщина коснулась его лба. Её рука была холодной и сухой.

— Давай… Ложись в кровать и закрой глаза. Я сяду около тебя. — Её пальцы нежно массировали его виски, гладили веки, уничтожая хаос, царивший в его сознании.

— Теперь посмотри на меня… в мои глаза… и скажи, что там видишь.

Лунный свет коснулся её волос, окутав голову серебряным нимбом. Её лицо оставалось в тени, но глаза казались открытыми окнами. Она склонилась над ним, положив руки ему на плечи, её губы слегка приоткрылись, и казалось, что светящийся туман окутал голову и прикрыл плечи бледным сиянием. Глаза стали невероятно огромными: Торн приподнялся на локте, чтобы заглянуть в них, и её рука обвилась вокруг его тела, прижимая всё теснее… Зрачки были словно окна. Он смотрел прямо в них… сквозь них… и видел человека… самого себя… сидящего за столом и пишущего…

 

Казалось, их стало двое: человек за столом и второй, чужак, невидимый и далёкий, наблюдающий за пишущим человеком. Путаница, царившая в его голове, исчезла бесследно. Теперь он обрёл почти магическое знание математических процессов, давших жизнь его функциям, и мира математики, систему координат которого эти функции определили в свой черед. Мир казался совершенно чуждым, выходившим за пределы и рамки всех физических законов; в этом мире его функции стали простейшей повседневной системой расчетов — её основания и законы не только выражали суть пространства, времени и материи, но и были пространством, временем и материей, непостижимыми для ограниченного человеческого интеллекта. Теперь впервые ему всё стало ясно — совершенно ясно, будто запечатлено на стене белыми огненными буквами. И карандаш в руке его «второго я» скользил по страницам бумаги, оставляя след из каббалистических символов, связывая всё новые и новые уравнения в сложнейшие системы. А он — истинный он, наблюдатель, скрытый в тени — пытался уследить за происходящим, стремился вперёд и вперёд, стараясь постичь единое целое — абсолютное единство всеобъемлющих связей, лишь малой частью которых являлся весь мир.

Он нетерпеливо вырвал карандаш из негнущихся пальцев своего двойника. Нужно всё ухватить — записать — пока не стало слишком поздно! Он грубо оттолкнул в сторону своё второе я, и человек вопросительно посмотрел на него. У человека было его лицо…

В пустых, широко раскрытых глазах этого человека он увидел белое лицо и горящие глаза жены Каудера.

Внезапно во тьме вспыхнул свет — и видение исчезло. Торн лежал в постели — в своей постели, — распростёршись на подушках словно тряпичная кукла. Женщина была рядом с ним, её тело прижималось к нему, её губы впивались в него, её глаза превратились в две бездонные ямы. Сила — жизнь — вытекала из него, как будто он был ранен. Его сердце отчаянно колотилось в груди, он пытался вдохнуть свежий воздух, но запах женщины заполнял его лёгкие, а глаза женщины заслоняли весь мир. Свет отразился в них; рука сжала её обнажённое плечо и отбросила её прочь — так, что женщина, тяжело дыша, ударилась об изножье кровати. То была рука Джона Каудера!

Торну, лежавшему в постели, эта сцена казалась неотличимой от чудовищных картин Каудера. Суровое лицо Каудера напоминало маску мстительного божества. Девушка за его спиной предстала нимфой, юное и чистое тело которой было окутано туманом. И третьей вершиной треугольника оказалась женщина — жена Каудера.

Её лицо, такое же напряженное, как и лицо её мужа, было копией того, что Торн видел на картине. Лицо Цирцеи, злое и жадное — лицо Медузы, источающее ярость. Хорёк свернулся у неё на руках и лежал, прижавшись к груди. Её губы были краснее свежей крови, глаза сияли как алмазы. Молодость и красота таились в очертаниях смуглых щёк и в надменной, застывшей фигуре. Медленно и неохотно она запахнула ночную рубашку, развернулась и исчезла.

 

Каудер склонился над ним; девушка, Грэйс, стояла с другой стороны от кровати. Торн попытался приподняться, но сил у него почти не осталось. Каудер был мрачен.

— Иди вперёд, Грэйс. Я его понесу.

Он лежал в мускулистых руках Каудера как ребёнок, слабо склонив голову на плечо художника. Их тени двигались впереди, гротескные и чёрные, покачиваясь на стенах коридора. Теперь они вошли в пустое крыло — в её крыло, — но поднимались на самый верхний этаж, и звук шагов эхом разносился по деревянной лестнице. Грэйс зажгла масляную лампу; она поспешно шагала впереди, отворяя двери. Торн видел сияние её светлых волос — словно золотой нимб над маленькой, почти детской головкой. Её тело тоже было детским, нежным и хрупким.

Они вошли в огромный коридор, который тянулся через всё крыло. Каудер опустил Торна в массивное кресло и зашагал по коридору, зажигая свечи одну за другой. Когда вверх взметнулись маленькие огоньки, Торн увидел, что коридор увешан картинами — они рядами тянулись на обитых деревом стенах. И ему стало ясно, что это не работы Каудера.

Девушка обняла Торна за плечи, пытаясь поддержать. Она поднесла к его губам стакан; он с трудом глотнул и почувствовал, что в его желудок вкатился огненный шар, обжигающий, словно молния. Он попытался прямо сесть в кресле.

— Что случилось? Кто… она?

Каудер стоял, широко расставив ноги, скрестив руки и глядя прямо на Торна. Его голос звучал устало — и смиренно.

— Она — жена Каудера, — печально сказал Джон. — Она была здесь триста лет. Ты должен поблагодарить Грейс за то, что она — не твоя жена. Друг ты или не друг, Роджер, но я почти позволил тебе положить конец проклятию, которое тяготело над мужчинами из рода Каудеров с елизаветинских времён. Она бы заполучила тебя — а я обрёл бы свободу. Свободу от этого…вампира… навсегда!

Торн повторил услышанное слово:

— Вампир? — Он с трудом поднёс руку к горлу. — Хочешь сказать… она пила мою кровь? Вот что со мной случилось? Вот почему я так ослаб?

— Всё не так просто, Роджер. Если у неё есть какое-то название, мне оно неизвестно. Возможно, «Ламия»… не знаю. Но твоей крови ничто не угрожает. Она пьёт… твою жизнь. — Он содрогнулся, и тень скользнула по его измождённому лицу. — Она пила из меня жизнь пятнадцать лет.

Голова Торна раскалывалась. Какая ерунда… безумие… этот человек спятил! Он обернулся к девушке, но на её лице отразилось то же, что и на лице Каудера. Она кивнула:

— Это правда, Роджер. У неё нет секретов от меня. Она наслаждается этим… упивается этим… Она знает, что я старею, как и Джон, а она навсегда останется такой же, никогда не изменится, никогда не состарится — и когда-нибудь снова освободится, чтобы сеять своё зло по всему миру.

Торн сжал руками голову. Это было немыслимо! И всё-таки… ему не привиделось всё случившееся… не во сне он видел чёрные озёра её глаз, её тяжелое тело, которое прижималось к нему, высасывая жизненную силу и наполняя мозг яркими видениями власти и могущества. Торн закрыл глаза, и на тёмном фоне снова появились знакомые уравнения. Теперь он никогда их не забудет; она это пообещала. И обещание сбылось. Он это знал. Они — подлинные!

— Я видел сон, — сказал Торн. — Мои функции… то, чего я в них не замечал раньше… то, чего никто не видел. Как это возможно?

— В том-то и дело, Роджер! — терпеливо объяснил Каудер. — Именно это случалось снова и снова — со мной, с моим отцом, со всеми Каудерами в течение трёх столетий и Бог весть с кем ещё до нас. Вот что она такое, Роджер… вот для чего она сотворена… и это истинный ад! Называй её вампиром, называй её одной из муз, называй её как угодно — она не только даёт, но и берёт. Она высасывает твой гений, пока не останется одна иссохшая шелуха — она толстеет и растёт, как кошка, сосущая кровь, а ты стареешь, слабеешь и увядаешь, как и все прочие. Она слишком хороша и горда, чтобы польститься на кого-то, кроме гения. В гениях больше жизни… эктоплазмы или той материи, которая ей необходима… это есть только у людей, наделённых разумом. И она может повлиять на твой мозг, может вдохновить тебя, сделать тебя великим. Но чем выше ты возносишься, тем больше она требует — до тех пор, пока ты не сгоришь, не сойдёшь с ума или не умрёшь.

Грэйс коснулась его руки:

— Роджер, ты уже можешь подняться? Мы должны кое-что тебе показать — то, что поможет тебе поверить.

 

Поддерживая Торна с двух сторон, они провели его по коридору, ближе к картинам. Многие из них потемнели от времени — все были нарисованы очень давно, и на всех Торн видел одно и то же лицо. Её лицо. В свете лампы появились знакомые черты: женщина в средневековом платье, насмешливо или вопросительно глядящая через плечо, гладящая белого хорька, который прижимается к её груди. Эта картина вспомнилась Торну, когда он впервые увидел жену Каудера, стоящую в дверях библиотеки — так же она выглядела, когда упала на кровати, глядя снизу вверх на мужа.

— Это нарисовал Да Винчи, — рука Каудера поддерживала Торна, но жизнь уже возвращалась в истерзанное тело. — Он знал её под именем Цецилия Галлерани; у неё было много имён. Картину контрабандой вывезли в Грецию, а оттуда — в Каир. Я купил её именно там — я купил и все остальные. Её знали во все времена — вот, взгляни на этот египетский портрет времён Александра, на греческий мрамор, на картины и скульптуры величайших художников, какие только рождались на Земле. Она сделала их великими; она пила их жизнь и расплачивалась с ними славой и успехом. Она питается славой так же, как и жизнью. Она… увядает… без этого. Нет, не только художники — её привлекали все формы величия, её знали поэты, драматурги, музыканты, политики. Шекспир её знал — и он знал, кто она такая. Ведь именно он написал сонет:

 

Есть две любви — отрады и мучений.

Они вдвоем, как тени, там, где я:

Прелестный юноша — мой добрый гений,

Мой злобный демон — женщина-змея.

Чтоб в ад меня завлечь, она сманить

Решила ангела моей души,

Мою святыню в беса превратить,

Лишив надменно светлой чистоты.

И ещё:

Ведь мнилось мне, что ты чиста, светла,

А ты черна, как ад, как ночь мрачна[5].

 

Голос Каудера перешёл в хриплый шёпот, и пальцы девушки впились в руку Торна.

— Мы берегли её триста лет, Роджер. Мы берегли её для себя — вдали от других мужчин — с тех самых пор, как первый из рода Каудеров принял это проклятие. Мы передавали её — жену Каудера — от отца к сыну, с шекспировских времён. Жена Каудера — но не мать мужчин из рода Каудеров! Мы бастарды — все мы — и гордимся этим. Триста лет у неё не было других мужчин, кроме нас, а мы знали, кто она такая. Мы находили себе подруг, и растили своих сыновей, и смеялись ей в лицо! О, она пыталась… она искушала нас, она играла с нашими талантами, и нам мерещилось величие — но мы никогда его не обретали и никогда не отпускали её. Никогда… до сих пор.

Художник сжал плечо Торна:

— Я пытался это сделать, Роджер. У тебя есть гений, который ей нужен: она забрала бы тебя и осталась бы довольна — а я обрёл бы свободу. Это был наш шанс, Грэйс и мой, и я попытался… Я оставил тебя рядом с ней — на день и на ночь. Но ты же Роджер Торн… Тот самый мальчик, с которым я дружил в колледже, за успехами которого я следил все эти годы. И ты добился успеха сам, свободный, без той чёрной, злой силы, которая понадобилась мне — без неё. Я должен был вернуться… должен был показать тебе картину… дать тебе шанс увидеть и понять… но я не мог тебе рассказать. — В голосе его слышались умоляющие нотки. — Я не мог. Ведь это был мой шанс… наш шанс… и я хотел им воспользоваться. Ты был слеп: может, она ослепила тебя, а может, дело в твоей собственной логике, потому что в этом деле нет логики, нет науки или математики, только безумие и зло, которое длилось вечность. Ведь она жила вечно, я знаю это. Она жила вечно!

И тогда она рассмеялась, негромко и злобно. Она стояла в дверном проёме позади Каудера; хорёк свернулся у неё на руках, как дух-фамилиар, его красные глаза недобро блестели.

— Да, Роджер, — усмехнулась она, — я жила вечно. Я — Лилит, Цирцея, я — все женщины, которые порождали гений в изголодавшемся роде людском! Без меня вы бы остались зверями, которые бродят по лесам в поисках падали. Без меня не было бы красоты… славы… силы. И я буду жить вечно — с мужчинами, которым гений даёт мужество. С Леонардо и Шекспирами этого мира, а не с жалкими, ничтожными Каудерами! Я сделаю тебя великим, Роджер Торн; сделаю, и ты это знаешь. Я вознесу тебя выше Ньютона и Эйнштейна, выше всех, кто жил в мире математики. А если величие ничего для тебя не значит, я могу открыть тебе мир, который ты на миг увидел сегодня — и я могу впустить тебя туда. Он совсем рядом, Роджер Торн, в твоём маленьком человеческом мозгу — но без меня он погибнет. И ты всегда будешь помнить об этом, всегда — с сегодняшнего дня. Ты всегда будешь искать этот мир, ты потратишь на это отпущенные тебе годы — но если я не укажу тебе путь, Роджер, ты никогда ничего не найдёшь. Думаю, ты и сам это знаешь.

 

Все как будто оказались внутри одной из ужасных картин Каудера: женщина, белый зверёк в её руках — и трое возле картины, которая казалась её отражением: Каудер, белый и похожий на мумию; Грэйс Уолтон, дрожащая от страха; и я, с трудом стоящий на ногах, совершенно утративший мужество. Всё это было правдой — вся безумная история. Торн провёл языком по сухим губам:

— Ты же ушёл, Джон. Почему ты не остался там? Почему ты вернулся обратно… к ней?

Глаза женщины внезапно вспыхнули — ярко, жестоко, победно:

— Почему ты не ушёл, Джон? — издевалась она. — Почему ты не забрал свою желтоволосую идиотку и не убрался? Да потому, что ты не мог! Потому что ни один Каудер не может. Потому что в тебе моя кровь — кровь моего племени течёт в твоих жилах. Потому что хоть в самой малости ты — из моего рода. Потому что ты любишь меня, Джон Каудер, и всегда будешь любить. Потому что у вас есть другие женщины и все вы — бастарды, но всё равно Каудер — это Каудер, и всегда будет Каудером, а мужчины из рода Каудеров всегда возвращаются… к жене Каудера!

Когда она говорила, Торн почувствовал, как напряглось тело девушки, прижавшейся к нему. Он знал, что это значило для неё, что это значило после многих месяцев, проведённых здесь, когда она знала и принимала всё: шлюха Каудера, но не жена Каудера.

Девушка бросилась вперёд, словно внезапно распрямившаяся пружина. Лампа стояла на столике рядом с ней, и Грэйс метнула её прямо в голову женщины. Лампа разбилась в футе от жены Каудера и керосин вспыхнул от пламени свечей. Огонь почти сразу охватил всю стену.

На мгновение она застыла, словно оцепенев; хорёк яростно извивался в руках, её лицо побледнело от страха. Торн увидел уродливые тени под её глазами и черные отметины ужаса, появляющиеся в углах рта. Он видел, как трясутся её плечи — она чувствовала приближение смерти. Возможно, она и бессмертна, но от огня ей не спастись.

Потом фигура исчезла из дверного проёма. Сквозь треск огня он услышал её шаги в коридоре. Они попали в ловушку — теперь они сгорят за её грехи. Тогда Джон схватил Торна за руку, и он кое-как сдвинулся с места и ноги понесли его вперёд. Распахнулись двери, ведущие в длинную галерею, тянувшуюся вдоль фасада дома. Грэйс шла первой, за ней следовал Торн, а потом Каудер; красноватый свет из охваченной огнём комнаты падал на него, и гигантская тень тянулась по грязному газону. Торн увидел огромную белую луну, висевшую над горами. Где-то рядом бегали и кричали люди — люди Креба, охранники Каудера.

Балкон был очень узким; прижимаясь к стене, люди добрались до центральной части здания. Люди Креба поставили лестницу, и один из них ловко взобрался наверх. Торн внезапно потерял из вида девушку, потом он сам перебрался через перила и спустился в ночь. Его ноги скребли по скользким ступеням, пальцы цеплялись за лестницу; сильные руки подхватили и поддержали его. За ним спустился и Каудер, силуэт которого был отчётливо виден на фоне пылающего здания.

В свете пожара узор на террасе как будто извивался, меняя форму и наполняясь жизнью. Теперь Торн понял, что это за рисунок и где он его видел раньше. Такие вещи хорошо знали римляне, а до них пикты; барьер возвели, чтобы остановить зло — ни один дух, бог или дьявол не мог пересечь границу, не получив приглашения. Торн вспомнил то утро, когда он явился в дом: жена Каудера не могла пересечь террасу, но Каудер мог вынести её…

 

И тогда Торн увидел её в черном дверном проёме. Теперь она уже не испытывала страха. Она стояла и смотрела на них — высокая, бледная, неподвижная. Она не отводила глаз: Торн почувствовал её взгляд — и кровь запульсировала в его висках. Торн шагнул к ней, споткнулся и упал на камни, у самого края мозаичного пояса. Она улыбнулась, и её взгляд устремился дальше — к девушке, к Кребу… к Каудеру.

Торн услышал свой собственный хриплый голос:

— Джон! Ради всего святого… Джон!

Он слышал слабый умоляющий голос девушки:

— Джон! Не делай этого… Джон.

Он видел Джона Каудера, идущего словно во сне; он не отводил глаз от женщины, которая была его женой, которая ждала в тени у двери, осторожно поставив ноги между линиями узора. На мгновение они застыли рядом, потом сильные руки Каудера подхватили её, и они шагнули обратно. Её руки обвились вокруг его шеи, чёрные волосы разметались по плечам, когда губы Каудера коснулись её губ. Он остановился на самом краю мозаики, и Торн увидел, как крепко сжались руки Каудера, как он склонил голову на её плечо… Потом он обернулся и быстрым, легким шагом понёс её к двери, прямо в пылающий дом.

Девушка очень молода; она с этим справится. Лес скроет чёрное пятно, где прежде стоял дом Каудера; ветер развеет прах Каудера и жены Каудера. Теперь Торн понял, что означал длинный след на склоне горы и что попытался совершить — и в чём потерпел неудачу — прежний Каудер. Но сидя за столом и внимательно изучая символы, которые она вытянула из его сознания, Торн размышлял, что здесь принадлежало ему, а что создала она. Она не была человеком; в этом Торн не сомневался. Она могла быть чем-то большим, нежели человек, она происходила из племени, которому люди объявили войну, и которое расплатилось кровью за свою необычность. Её кровь текла в венах мужчин, и однажды, благодаря странной лотерее бытия, её племя снова возродится, много десятилетий или столетий спустя — когда мир будет готов к их пришествию.

[1] Джунко — небольшая североамериканская птица из семейства воробьиных Нового света.

[2] У. Шекспир. Сонет 127 (пер. А. Финкеля).

[3] У. Шекспир. Сонет 130 (пер. С. Маршака).

[4] У. Шекспир. Сонет 144 (пер. М. Чайковского).

[5] У. Шекспир. Сонет 147 (пер. М. Чайковского).

 

isaev Спасибо

Спасибо!

isaev

Спасибо за Ваш труд! По-настоящему легендарная серия...

isaev Спасибо.

История издательства «Северо-Запад», рассказанная в 2003 году редактором «Северо-Запада» (по выражению Вадима Назарова, «мотористом» серии fantasy) Геннадием Беловым в цикле передач на радиостанции «Открытый город» (ведущая Юлия Андреева).

На волне перестройки — перед вами весь мир: история издательства «Северо-Запад». Радиостанция «Открытый город» (СПб 2003 г) расшифровка/транскрибация в текст, часть 1

https://szfan.ru/article/2021/na-volne-pe...

Русские авторы («Меч и радуга»), аура «Северо-Запада», Конан, Пуактесм и опять Курёхин. Радиостанция «Открытый город» (СПб 2003 г) расшифровка/транскрибация в текст, часть 2

https://szfan.ru/article/2021/russkie-avt...

Пожар в Доме Писателя и судьба издательства: история издательства «Северо-Запад». Радиостанция «Открытый город» (СПб 2003 г) расшифровка/транскрибация в текст, часть 3

https://szfan.ru/article/2021/pozhar-v-do...

В этот материал добавлено много фотографий здания Дома Писателя им. Маяковского (где квартировало издательство, Шпалерная улица, 18/набережная Кутузова, 4) после пожара, от штатным фотографа питерского Союза Писателей Сергея Подгоркова (публикуется с его разрешения).

Союз Писателей: история издательства «Северо-Запад». Радиостанция «Открытый город» (СПб 2003 г) расшифровка/транскрибация в текст, часть 4

https://szfan.ru/article/2021/soyuz-pisat...