Сборщик RSS-лент

serjannt

Попробуйте посмотреть здесь.

Или спросите в личке напрямую у лаборанта isaev.

Народ, есть ли у кого нибудь ссылка или файл для супера Л. Спрэг де Кампа «Рука Зеи»? Желательно в хорошем разрешении. Спасибо https://fantlab.ru/edition6226

На DVD вышла прекрасная антология забытых английских телевизионных "ужастиков".

Открывается она работами Э. Блэквуда - Lock Your Door и The Reformation of St Jules (эфир 1949 года). В целом все материалы очень интересные, рекомендую. 

https://rarelust.com/short-sharp-shocks-1949-1980/

 Навстречу грядущему четвертому тому собрания сочинений замечательного писателя...

Рассказ из сборник "Ten-Minute Stories", в оригинале озаглавленный The Accessory Before the Fact

Перевод А. Сорочана

СОГЛЯДАТАЙ

Мартин несколько минут простоял на перекрестке посреди вересковой пустоши, в некотором замешательстве разглядывая указатель. Названия на четырех стрелках оказались совсем не те, которые он ожидал увидеть, расстояния не были указаны, а карта, нетерпеливо подумал Мартин, должно быть, безнадежно устарела. Прислонив развернутый лист к столбу, он наклонился, чтобы рассмотреть его повнимательнее. Ветер сгибал углы карты, которые хлопали Мартина по лицу. Мелкий шрифт в угасающем свете был почти неразборчивым. Однако оказалось — насколько Мартин мог понять, — что две мили назад он, должно быть, свернул не туда.

Он помнил этот поворот. Тропинка выглядела заманчиво; он мгновение поколебался, затем пошел по ней, привлеченный обычной приманкой пешеходов: этот путь “может оказаться кратчайшим”. Ловушка с кратчайшим путем стара, как человеческая природа. Несколько минут он попеременно изучал указатель и карту. Сгущались сумерки, и его рюкзак становился все тяжелее. Однако Мартин не мог свести воедино данные из двух источников, и чувство неуверенности охватило его. Он чувствовал себя сбитым с толку и расстроенным. Его мысли путались. Решение было очень трудным. “Я запутался", - подумал он, - я, должно быть, устал”, - наконец, он выбрал наиболее подходящее направление. «Рано или поздно дорога приведет меня в гостиницу, хотя и не в ту, которую я собирался отыскать”. Он положился на удачу пешего странствия и бодро двинулся в путь. На указателе было написано: “К Литейси-Хилл”; мелкие, изящные буквы как будто плясали и шевелились каждый раз, когда Мартин смотрел на них; но названия на карте ему отыскать не удалось. Однако эти слова звучали так же заманчиво, как и «кратчайший путь». Похожий инстинкт снова указал ему дорогу. Только на сей раз он казался более настойчивым, почти непреодолимым.

И тогда Мартин осознал, насколько пустынна окружающая его местность. Дорога на протяжении ста ярдов шла прямо, затем изгибалась, как белая река, уходящая в пустоту; темно-сине-зеленые заросли вереска окаймляли берега, поднимаясь вверх в сумерках; и редкие маленькие сосны одиноко стояли тут и там, совершенно необъяснимые. Это странное прилагательное, раз возникнув в сознании, не давало Мартину покоя. В тот день он видел множество подобных необъяснимых вещей: кратчайший путь, темная карта, названия на указателе, его собственные беспорядочные побуждения и растущее странное замешательство, которое охватило его душу. Все вокруг нуждалось в объяснении, хотя, возможно, “толкование” было более подходящим словом. Эти маленькие одинокие деревья заставили Мартина задуматься. Почему он так легко сбился с пути? Почему он страдал от смутных впечатлений, которые влияли на выбор направления? Почему он оказался здесь — именно здесь? И почему он сейчас пошел “К Литейси-Хилл”?

Затем, на зеленом поле, которое сияло, как напоминание о дневном свете, среди темноты болот, он увидел фигуру, застывшую в траве. Она казалась пятном, нарушавшим единообразие пейзажа - простая куча грязных тряпок, но все же отличавшаяся определенной ужасающей живописностью; и его память — хотя немецкий он знал только в школьных пределах — сразу же подсказала немецкие, а не английские слова. Lump и Lumpen – самым странным образом именно эти слова промелькнули в его мозгу. В тот момент они казались правильными и такими выразительными, почти звукоподражательными, как если бы они передавали зрительные образы. Слова “тряпье” и “бродяга” никак не сочетались с тем, что он увидел. Точное описание было возможно только на немецком.

Вот подсказка, подброшенная той частью его сознания, которой были чужды здравые рассуждения. Но, похоже, Мартин этого не заметил. А в следующую минуту путник принял сидячее положение и спросил, который час. Он заговорил по-немецки. И Мартин, не раздумывая ни секунды, ответил, тоже по-немецки: “halb sieben” - половина седьмого. Инстинктивная догадка оказалась верной. Взгляд на часы, когда Мартин посмотрел на них мгновение спустя, доказал это. Он услышал, как тот человек со сдержанной грубостью бродяги произнес: “Спасибо тебе, я много выпил”. Ибо Мартин не показал своих часов, интуитивно подчинившись подсознательному указанию.

Он ускорил шаг, продолжая идти по этой пустынной дороге, странная мешанина мыслей и чувств нахлынула на него. Он каким-то образом понял, что прозвучит вопрос, и прозвучит по-немецки. И все же это взволновало и встревожило Мартина. И еще одна вещь также взволновала и встревожила его. Он ожидал случившегося таким же странным образом: все было правильно. Ибо, когда существо в рваном коричневом тряпье поднялось, чтобы задать вопрос, кто-то другой остался лежать на траве — еще одно коричневое, грязное существо. Там было двое бродяг. И Мартин ясно увидел оба лица. За неопрятными бородами и под старыми шляпами с опущенными полями он уловил выражение злобных, умных лиц, которые пристально наблюдали за ним, когда он проходил мимо. Глаза следили за ним. На секунду он посмотрел прямо в эти глаза, которые предпочел бы никогда не видеть. И Мартин с ужасом понял, что оба лица были слишком гладкими, утонченными и хитрыми для обычных бродяг. Мужчины на самом деле вовсе не были бродягами. Они прикрывались этими личинами.

“Как внимательно они следили за мной!” - думал Мартин, спеша по темнеющей дороге, теперь совершенно серьезно осознавая одиночество и простор окрестной вересковой пустоши.

Встревоженный и расстроенный, Мартин ускорил шаг. Он задумался о том, какие громкие звуки издают его подбитые гвоздями, стучащие по белой дороге, но размышления внезапно были прерваны - на него обрушилось великое множество вещей, которые преследовали Мартина, оставаясь “необъяснимыми”. Они несли одно определенное сообщение: все это на самом деле вообще не предназначено для него, и, следовательно, вызывает замешательство и недоумение; он вторгся в чужое пространство и на чужую карту жизни. Сделав какой-то ошибочный поворот, он подвергся действию чуждых сил, которые существовали в маленьком мире какого-то другого человека. Сам того не желая, он где—то переступил незримый порог и теперь оказался здесь - нарушитель, слушатель, соглядатай. Он подслушивал и подглядывал; подслушивал вещи, которых не имел права знать, потому что они предназначались для другого. Словно корабль в море, он перехватывал сообщения, которые не мог правильно истолковать, потому что его Приемник не был точно настроен на их волну. И более того — эти сообщения были предупреждениями!

Затем страх обрушился на него, словно внезапно сомкнувшаяся ночь. Он попал в сеть тонких, могучих сил, которыми не мог управлять, не зная ни их происхождения, ни цели. Он попал в какую-то огромную психическую ловушку, тщательно спланированную и подстроенную, но предназначенную не для него, а для кого-то другого. Что-то привлекло его – что-то в этом пейзаже, времени суток, настроении. Благодаря какой-то нераскрытой слабости его было так просто поймать. Его страх мгновенно сменился настоящим ужасом.

Всё, что произошло дальше, совершалось с такой скоростью и напряженностью, что, казалось, заняло не больше одного мгновения. Это случилось сразу и мгновенно – и было совершенно неизбежно. По белой дороге ему навстречу шел человек, раскачиваясь из стороны в сторону, как бы в состоянии опьянения, совершенно очевидно, притворного; и пока Мартин освобождал бродяге дорогу, тот в одну секунду выпрямился и набросился на Мартина, оказавшись сверху. Удар был внезапным и ужасающе сильным, но даже падая, Мартин сознавал, что следом за первым на него бросился второй мужчина, который ухватил его за ноги и с глухим стуком повалил на землю. Затем посыпались удары; он увидел отблеск чего-то сияющего; внезапный приступ тошноты поверг его в полное изнеможение, и сопротивление было невозможно. Что-то огненное вошло ему в горло, и изо рта полилась густая сладкая жидкость, от которой он задохнулся. Мир погрузился глубоко-глубоко, во тьму... И все же сквозь весь ужас и смятение пробивались отчетливые мысли: Мартин понял, что первый бродяга быстро пробрался через вереск и поэтому спустился ему навстречу; и что что-то тяжелое было оторвалось от застежек, которые крепко и плотно прижимали сверток под одеждой к телу...

Внезапно темнота рассеялась и совершенно исчезла. Мартин обнаружил, что всматривается в карту, стоя напротив указателя. Ветер трепал уголки листа, касавшиеся его щеки, и Мартин внимательно изучал названия, которые теперь видел совершенно ясно. На указателях, торчавших на столбе вверху, были именно те слова, которые он ожидал увидеть, и карта содержала совершенно точные указания. Все снова стало в точности таким, как и должно было быть. Мартин прочитал название деревни, которую собирался посетить, — она была ясно видна в сумерках, на расстоянии двух миль от указателя. Сбитый с толку, потрясенный, не в силах ни о чем думать, он сунул развернутую карту в карман и поспешил вперед, как человек, только что пробудившийся от ужасного сна, который стянул в одну-единственную секунду все долгие страдания какого-то длительного, гнетущего кошмара.

Он двинулся ровным скорым шагом, а потом побежал; пот лил с него градом; ноги подкашивались, и ему было трудно дышать. Он сознавал только непреодолимое желание как можно скорее убраться подальше от указателя на перекрестке, где его посетило ужасное видение. Ибо Мартин, бухгалтер в отпуске, никогда не мечтал ни о каком мире экстрасенсорных способностей. Все это было настоящей пыткой. Гораздо хуже, чем “поддельный” баланс бухгалтерских книг, которые могли подбросить к нему на стол в результате какого-то заговора клерков и директоров. Мартин мчался так, словно весь мир, рыдая, несся за ним по пятам. И его не покидала невероятная убежденность в том, что все случившееся на самом деле не предназначалось для него. Он подслушал чужие секреты. Он вобрал в себя предупреждение, адресованное другому, и в результате направление этого предупреждения изменилось. В итоге Мартин помешал доставить весть по назначению. Все это потрясло его до глубины души. Это вывело из строя ровный и точный механизм души. Предупреждение предназначалось другому, который не мог – никак не мог - сейчас его получить.

Однако физическое напряжение, в конце концов, вызвало более спокойную реакцию и даже до некоторой степени вернуло Мартину самообладание. При свете фонарей он сбросил скорость и вошел в деревню ровным шагом. Добравшись до гостиницы, он осмотрелся и снял комнату, заказал основательный ужин и большую порцию «Басса», чтобы утолить неестественную жажду и окончательно вернуть равновесие. Необычные ощущения по большей части исчезли, и странное чувство, будто что-то в простом и здоровом мире еще требует объяснения, больше не тревожило Мартина. Все еще испытывая смутное беспокойство (хотя настоящий страх совсем прошел), Мартин вошел в бар, чтобы выкурить трубку после ужина и поболтать с туземцами, так как ему было приятно отдыхать; потом он увидел двух мужчин, облокотившихся на стойку в дальнем конце, спиной к нему. Мартин мгновенно рассмотрел их лица в зеркале, и трубка чуть не выскользнула у него изо рта. Чисто выбритые, холеные, умные лица — и он уловил пару слов, пока они разговаривали за выпивкой, — немецкие слова. Они были хорошо одеты, эти мужчины, и ничто в них не привлекало особого внимания; они могли бы быть двумя туристами, отдыхающими, как и он, в твидовых костюмах и прогулочных ботинках. И вскоре они расплатились за выпивку и вышли. Он вообще никогда не сталкивался с ними лицом к лицу; но пот снова выступил на его коже, лихорадочный прилив тепла и холода одновременно окатил его тело; вне всякого сомнения, он узнал двух бродяг, на этот раз без маскировки — пока еще без маскировки.

Мартин неподвижно сидел в своем углу, яростно попыхивая потухшей трубкой, беспомощно сопротивляясь возвращению того первого мерзкого ужаса. К нему снова вернулось абсолютно ясное и отчетливое убеждение, что они, те двое, собирались сделать все это не с ним, и, кроме того, что он не имел никакого права вмешиваться в этот мир. У него вообще не было locus standi; это было бы аморально... даже если бы представилась такая возможность. И Мартин чувствовал, что такая возможность еще представится. Он подслушал и получил личные сведения секретного характера, которые не имел права использовать, даже если это могло принести пользу — даже для спасения жизни. Он сидел в своем углу, испуганный и молчаливый, ожидая того, что должно произойти дальше.

Но ночь наступила – без всяких разъяснений. Ничего не произошло. Он крепко спал. В гостинице не было никого, кроме пожилого мужчины, очевидно, такого же туриста, как и он сам. Он носил очки в золотой оправе, и утром Мартин подслушал, как мужчина спрашивал хозяина, в каком направлении ему следует двигаться, чтобы добраться до Литейси-Хилл. Затем у Мартина начали стучать зубы, и он почувствовал слабость в коленях. “На перекрестке вы повернете налево, - вмешался Мартин, прежде чем хозяин успел ответить. - Примерно в двух милях отсюда вы увидите указатель, а после этого - еще четыре мили". Откуда, черт возьми, он мог знать? - с ужасом пронеслось у него в голове. «Я сам иду в ту сторону, — сказал он затем, - и пройду с вами недолго, если вы не возражаете!» Слова вырвались импульсивно и необдуманно; они пришли сами по себе. Ибо его собственная дорога вела в прямо противоположную сторону. Он не хотел, чтобы этот человек шел один. Незнакомец, однако, легко уклонился от его предложения составить компанию. Он поблагодарил его, заметив, что выйдет позже в тот же день... Они втроем с хозяином стояли у корыта для лошадей перед гостиницей, и в этот самый момент бродяга, который, сутулясь, шел по дороге, поднял голову и спросил, который час. И ему ответил человек в очках в золотой оправе.

"Спасибо вам, очень приятно”, - ответил бродяга, медленно проходя мимо, в то время как хозяин, разговорчивый парень, продолжал рассказывать о множестве немцев, которые жили в Англии и готовились к тевтонскому вторжению, которое он, со своей стороны, считал неизбежным.

Но Мартин этого не слышал. Не пройдя и мили, он отправился в лес, чтобы в полном одиночестве преодолеть зов своей совести. Его слабость, его трусость, несомненно, были преступны. Его терзали настоящие мучения. Дюжину раз он хотел вернуться по своим следам, и дюжину раз ему мешала непреодолимая сила, которая утверждала, что он не имеет права вмешиваться. Как он мог действовать на основании знаний, полученных с помощью подслушивания? Как вмешиваться в частные дела, в чужую, сокровенную жизнь - только потому, что он подслушал, словно по телефону, тайные угрозы? Какое-то внутреннее замешательство вообще мешало ему здраво мыслить. Незнакомец просто счел бы его сумасшедшим. У него не было “фактов”, на которые можно опереться... Он подавил сотню инстинктивных устремлений... и наконец отправился в путь с сильно бьющимся, полным тревоги сердцем.

Последние два дня его отпуска были испорчены сомнениями, вопросами и тревогами — все это оправдалось позже, когда он прочитал об убийстве туриста на Литейси-Хилл. Мужчина носил очки в золотой оправе и держал при себе большую сумму денег. Ему перерезали горло. И полиция упорно шла по следу таинственной пары бродяг, которые, как говорили, были немцами.

Ниже публикуется перевод статьи Питера Хайнинга, посвященной "сверхъестественным" рассказам Эдит Уортон, выдающейся писательницы, произведения которой стали классикой литературы конца XIX - начала ХХ века. Хайнинг в своем эссе рассматривает не все жанровые тексты Уортон, но дает представление о специфике ее "страшных рассказов"

*** 

Как ни странно, женщина, которую сегодня многие авторитеты в области рассказов о привидениях считают одним из выдающихся авторов сверхъестественных историй, в течение первых двадцати лет своей жизни совершенно не могла уснуть в комнате, в которой хранилась хотя бы одна книга с такими историями. Эдит Уортон так опасалась рассказов о сверхъестественном, что, по ее позднему признанию, уничтожала все подобные сочинения, которые попадались ей дома. Но именно из детских травм и тревог Уортон черпала вдохновение для своих рассказов о призраках и ужасах, чтобы создать ряд произведений, которые появлялись на протяжении всей ее литературной карьеры и которые сегодня удостоены самых высоких похвал.

Родившаяся в богатой нью-йоркской семье в январе 1862 года, эта чувствительная, отзывчивая и послушная молодая леди вела тихую и строгую жизнь вплоть до катарсиса, случившегося летом 1870 года. Во время отпуска в Европе, в Шварцвальде, Уортон внезапно упала в обморок, и ей поставили диагноз «брюшной тиф». В течение нескольких дней она была близка к смерти, прежде чем окончательно оправилась; начался длительный период выздоровления. Чтобы скоротать время, она попросила несколько книг для чтения, и среди тех, что ей дали двое друзей, оказалось одно сочинение, которое Уортон много лет спустя с содроганием смогла описать как «историю о грабителе». Эта книга, содержавшая истории о грабителях и призраках, глубоко повлияла на ее «сильное кельтское чувство сверхъестественного» и не только замедлила выздоровление, но и открыла воспаленному воображению «мир, населенный бесформенными ужасами». В течение многих лет после этого, по словам Уортон, темная неопределимая угроза преследовала ее по пятам. «Я была от природы бесстрашным ребенком, – объяснила она, – теперь я жила в состоянии хронического страха. Страха перед чем? Я не могу сказать – и даже в то время я так и не смогла определить источник своего ужаса».

Вдобавок Уортон боялась старых домов. Одна из ее теток, суровая, лишенная чувства юмора старая дева, которая в детстве также страдала от опасной болезни, жила практически в полном уединении в готическом особняке из двадцати четырех комнат в Райнклиффе, штат Нью-Йорк. Здание было уродливым, темным и неудобным, и маленькой девочке всякий раз после посещения этого места снились кошмары.

Подобные детские травмы вызвали у Уортон непреодолимый страх перед призраками и страшными историями, страх, который сохранялся в детстве, в подростковом возрасте и даже в возрасте двадцати с небольшим лет. «Я не могла спать в комнате с книгой, содержащей историю о привидениях, – признавалась она позже. – Мне часто приходилось сжигать книги такого рода, потому что я боялась думать о том, что они лежат внизу, в библиотеке!» Однако когда молодой женщиной овладело желание писать, она решила изгнать призраков и монстров, которые преследовали ее.

Позже, когда Уортон завоевала прочную репутацию, став известным романистом и двукратным лауреатом Пулитцеровской премии, она могла свободно писать об ужасах, которые повлияли на ее воображение, а также о своей вере в существование сверхъестественного мира.

Знаменитая фраза (я забыл, кто ее произнес): «Нет, я не верю в призраков, но я их боюсь» – это нечто гораздо большее, чем дешевый парадокс. «Верить» в данном случае – сознательный интеллектуальный выбор, и именно в теплой тьме, глубоко внутри, намного ниже уровня нашего сознательного разума, обитает способность, позволяющая нам воспринимать призраков, которых никак нельзя видеть.

Именно по этой причине Эдит Уортон считала себя не «видящей призраков» – если использовать термин, так часто применяемый к тем людям, которые утверждают, что были свидетелями сверхъестественных явлений, – а скорее «чувствующей призраков», человеком, чувствующим то, что нельзя увидеть. Именно этот факт определил выбор названия для сборника «The Ghost Feeler».

В течение жизни Уортон набралась смелости и прочитала произведения великих мастеров жанра, назвав трех любимых британских авторов: Роберта Луиса Стивенсона, Джозефа Шеридана Ле Фаню и Уолтера де ла Мара, а также двух соотечественников-американцев, Фрэнсиса Мариона Кроуфорда и Фитц-Джеймса О'Брайена. Однако на самой вершине она поставила Генри Джеймса и его повесть «Поворот винта»; Уортон считала, что ни один другой писатель не приблизился к тому, чтобы сравниться с его творческой переработкой сверхъестественных сюжетов. Однако ее мнение можно назвать предвзятым, поскольку Джеймс фактически стал ее другом и наставником на литературном поприще.

Уортон, в свою очередь, завоевала немало поклонников благодаря этим жанровым историям. Американский критик Джордж Д. Медоуз, например, говорит, что «миссис Уортон работает так же уверенно, как и Эмили Бронте, хотя и с большей сдержанностью»; английская писательница Анита Брукнер считает, что ее отличало «непреходящее очарование уютно устроенного домашнего мира с привидениями и призраками жен или мужей, преданных или умерших слишком рано».

Поскольку я принадлежу к этому кругу поклонников, составление сборника доставило мне особое удовольствие. Работа преподнесла и некоторые сюрпризы. Например, я провел целый день, перебирая пыльные экземпляры ранних выпусков ежемесячного журнала «Харперс», в котором Уортон напечатала ряд рассказов, в надежде, что смогу наткнуться на какие-нибудь неоткрытые драгоценности. И вот, в указателе ко второму тому (1851), я нашел эссе, озаглавленное «Призрак, который явился миссис Уортон». Конечно, история была опубликована за десять лет до рождения Уортон, но в последующих томах я наткнулся на ряд других сверхъестественных историй анонимных авторов. Я не мог не задаться вопросом, был ли этот журнал, любимые родителями Уортон и всегда доступный в семейной библиотеке, еще одним, доселе неизвестным источником ее вдохновения?

В последующих историях Эдит Уортон демонстрирует свое ощущение сверхъестественного и понимание ужаса, почерпнутое из личного опыта.

* * *

«Благочестивая герцогиня» – история об ужасе и наказании, которую с таким же успехом мог бы написать Эдгар Аллан По, явно оказавший влияние на Уортон. Оба писателя разделяли любовь к городу Ньюпорту, где они оба провели значительную часть жизни. Именно здесь летом 1900 года была написана «Благочестивая герцогиня», и, по словам анонимного рецензента американского журнала «Индепендент» (июнь 1901 года), рассказ мог быть основан на случае, «который Бальзак когда-то описал несколько иначе». В том же году журнал «Харперс» назвал это произведение рассказом о «неприкрытой греховности»; рецензент добавил, что «это мог написать только человек, действительно познавший ужас». В своем недавнем исследовании «Эдит Уортон: Необыкновенная жизнь» (1994) Элеонора Дуайт предполагает, что история отражает тяжелое положение, знакомое Уортону и многим молодым женам того периода: «Женщина, брошенная мужем на длительное время, которая затем, как ожидается, будет сексуально доступна ему, когда он вернется».

Нет никаких сомнений в том, что рассказ «Полнота жизни», опубликованный в конце 1893 года, отражает тогдашнюю семейную жизнь Уортон. В 1885 году она вышла замуж за Эдварда Уортона, мужчину на тринадцать лет старше ее, который мало интересовался литературой и искусством, предпочитал общество других мужчин из нью-йоркского света и быстро потерял интерес к эстетическим и физическим потребностям своей молодой невесты. Вскоре, на самом деле, неудовлетворительное положение в браке привело к тому, что у Эдит завязалось несколько крепких дружеских связей, и в 1907 году у нее начался очень страстный роман с нью-йоркским журналистом по имени Мортон Фуллертон, который освободил ее чувственность, а также оказал глубокое влияние на содержание более поздних работ Уортон.

Через несколько лет после публикации Уортон написала о «Полноте жизни» своему редактору, Эдварду Берлингейму из «Скрибнерс»: «один долгий вопль – возможно, я не напишу ничего лучше, но, по крайней мере, надеюсь, что буду кричать потише». И, вероятно, из-за чрезвычайно личного характера рассказа – не говоря уже о том факте, что он, должно быть, раздражал Тедди Уортона, который вряд ли мог не понять скрытого намека, – Уортон исключила эту работу из своих последующих сборников рассказов. Найдется мало столь же захватывающих историй о загробной жизни. Элеонора Дуайт считает, что рассказ, возможно, также был частично вдохновлен сверхъестественным опытом, который автор пережил во время посещения Флоренции. Уортон восхищалась архитектурной красотой церкви Сан-Микеле, «когда ей явилось чудесное видение и она почувствовала, что ее несет вперед могучий поток».

Уортон вернулась к теме смерти в «Путешествии», опубликованном в июне 1899 года. И снова чувствительность Уортон и представление о смерти как о физическом существовании делают эту историю запоминающейся.

Как и в «Благочестивой герцогине», в рассказе «Колокольчик горничной», который был написан в 1904 году и стал первой настоящей историей Уортон о привидениях, мы тоже можем найти элементы сексуальности. Читатели по обе стороны Атлантики были глубоко тронуты этой историей о супружеской измене, смешанной с вторжением сверхъестественных сил и с великолепным воссозданием атмосферы вокруг темных и таинственных событий, происходящих в нестабильной семье.

Насколько успешно Уортон противостояла демонам своего детства, видно в рассказе «Потом», написанном в 1910 году и обычно считающемся ее самой успешным сочинением о привидениях. Джек Салливан в «Энциклопедии ужасов и сверхъестественного» издательства «Пенгуин» (1986) утверждает, что Уортон «перенесла первобытный страх из своего детства в библиотеку, населенную привидениями», которая стала местом действия одного из ключевых эпизодов истории.

Новая Англия во власти снежной бури – это фон для событий «Триумфа ночи», опубликованного в 1914 году и демонстрирующего оригинальное развитие темы двойника. Уродливый, злобный дух – двойник известного финансиста, который фактически заключил в тюрьму молодого человека, страдающего запущенным туберкулезом, в надежде извлечь выгоду из его смерти. Когда буран вынуждает еще одного путешественника присоединиться к этой паре, и мужчина сам видит двойника, он оказывается перед жестким выбором: спасти юношу или бежать из дома.

Интересно, что эта история была написана несколькими годами ранее, когда Уортон находилась далеко от Америки, Париже. Французская столица тогда была почти затоплена проливным дождем, и ливень вполне мог задать тон истории, в которой рассказывается о финансовых преступлениях, таинственной смерти и окровавленных руках.

Уортон перенесла в Новую Англию действие «Заколдованного», рассказа о вампиризме; в то время тему вампиризма практически не затрагивали женщины-писательницы. Важность этой истории была отмечена при публикации критиком «Нью-Йорк Таймс», который написал 2 мая 1926 года: «“Заколдованный”наделен той же трагической силой, которая была ключевой особенностью “Итана Фрома”».

Это атмосферная и тревожная история о рассеянной жене, миссис Ратледж, которая обращается за помощью к местному дьякону, потому что у ее мужа, Сола, роман. Но это не обычное дело: Сол околдован мертвой женщиной, которая безжалостно высасывает из него жизненные силы. Даже в суеверной глуши Новой Англии бедной женщине нелегко понять происходящее и заставить других предпринять необходимые действия, чтобы положить конец деятельности вампира. Влияние этой истории можно увидеть в ряде последующих рассказов о нежити, написанных женщинами, – не в последнюю очередь в чувственных и экзотических романах о вампирах Энн Райс.

Рассказ под обманчивым названием «Бутылка Перье», написанный Уортон в 1930 году, предлагает ничего не подозревающему читателю историю об убийстве и неизвестности, действие которой разворачивается в новой местности: африканской пустыне. Это произведение вызвало восторг у покойного классика детективной литературы Эллери Куин, который переиздал ее в своем журнале в 1948 году со следующим поучительным предисловием:

«О работах Эдит Уортон писали, что «ее персонажи наделены четкими, строгими, понятными характеристиками».  Вы обнаружите, что это относится и к «Бутылке Перье»: молодой Медфорд, гусенок на бархатных ножках и особенно странный археолог Генри Алмодам, резко и отчетливо выделяются на мерцающем фоне пустыни. Также было сказано, что стиль Эдит Уортон - «ясная, блистательная атмосфера, позволяющая увидеть вещи в эффектной перспективе». Вы обнаружите, что и это верно: тайна и угроза бесконечных песков, изнуряющая жара, безвременье, тишина, недоступность – все становится очевидным; но есть что-то еще, что-то туманное и навязчивое, что становится понятным и, наконец, проявляется «резко и отчетливо».

Неудивительно, что эта история увлекла многих других литературных деятелей, включая Л. П. Хартли, который назвал ее «гениальным упражнением по созданию постоянного напряжения», и Грэма Грина, который счел «Бутылку Перье» «превосходной историей ужасов».

Наставник Уортон, Генри Джеймс, особенно высоко оценил одну из последних историй в этом сборнике, «Зеркало». Джеймс назвал рассказ «дьявольской маленькой уловкой». Эта история была опубликована в журнале «Век» в 1935 году и, как ни странно, не вошла в сборники произведений Уортон, опубликованные до и после ее смерти. Рассказ также публиковался под названием «Зеркальное стекло», и его героиня, Мойра Эттли, рассказывает о странных и неожиданных видениях, которые наблюдает в старом зеркале.

Эдит Уортон умерла 11 августа 1937 года в своем доме в Сен-Брис-су-Форе, к северу от Парижа, и была похоронена в Версале. Три месяца спустя, отдавая дань уважения ее работам в жанре сверхъестественного, английский критик Десмонд Шоуи-Тейлор аккуратно раскрыл секрет, почему ее истории о призраках и ужасах заслуживают, чтобы их читали тогда и продолжали читать сегодня, более полувека спустя:

«Она – рассказчица, речь которой от природы спокойна и нетороплива. В ее рассказах есть собственное наполовину жуткое, наполовину уютное очарование. Вы начинаете ощущать тишину вокруг своего кресла; она овладела тем странным искусством, которое заставляет вас на мгновение отложить книгу, разжечь огонь и откинуться на спинку кресла с мыслью: «Ну, вот я читаю историю о привидениях – что может быть приятнее?»«

Мне больше нечего добавить – остается только предложить читателям немедленно последовать совету мистера Шоуи-Тейлора.

 Благодаря подвижнической работе Майка Эшли многие читатели в конце ХХ века открыли для себя классика weird fiction. Эшли подготовил самую полную библиографию Блэквуда, составил и напечатал ряд сборников писателя, сравнительно недавно выпустил огромную биографию... Но отдавая должное его титаническим трудам, я никак не мог в полной мере принять оценку творчества Блэквуда, которую навязывает читателям М. Эшли. Это - очень основательная позиция, несомненно, имеющая право на существование, но есть в ней очевидный догматизм... Ярче всего взгляды Эшли изложены в предисловии к замечательному сборнику Magic Mirror (1988), в котором представлены как ранние, так и поздние работы писателя. Вашему вниманию предлагаю перевод этого текста

Предисловие

 

В начальные главы истории литературы о сверхъестественном вписаны огненными буквами несколько имен: Джозеф Шеридан Ле Фаню, лорд Бульвер-Литтон, Артур Мейчен, М.Р. Джеймс и Элджернон Блэквуд. Вы можете назвать и других авторов, но, кажется, все поклонники ужаса и фэнтези согласятся, что эти пятеро сочинителей – творцы и изобретатели современной истории о привидениях. Один из них, однако, отличается от прочих. Бульвер-Литтон прежде всего создал особый жанр рассказа о доме с привидениями («Дом и разум») и привнес в современный хоррор представление об оккультных науках, отличных от алхимии. Артур Мейчен развил это направление. Шеридан Ле Фаню избавил истории о сверхъестественном от популярных готических клише и сотворил зловещие психологические ужасы, которые получили дальнейшую разработку в рассказах М. Р. Джеймса. Все эти авторы сильно повлияли на своих современников, и это влияние сохраняется до сих пор.

Но как быть с Элджерноном Блэквудом? На него оказали значительное воздействие Литтон, Ле Фаню и авторы готики, но вскоре он сбросил «старую кожу» и разработал собственный стиль и подход – настолько уникальный, что лишь немногие смогли последовать примеру Блэквуда. Многие сочинители признавались, что работы Блэквуда вдохновляли их, но дух лучших рассказов писателя не смог сохранить почти никто. Он одиноко возделывал свой сад, который давал редкостные плоды – уникальные сверх-Природные истории.

Ведь Блэквуд исследовал мир ужасов в огромном пространстве. Он редко обращался к домам с привидениями – хотя иногда писал о них, и пару подобных рассказов вы найдете в книге. Лучше всего Блэквуду удавался мир Природы. Сам он был мистиком от природы и провел всю жизнь, странствуя и отдыхая под звездами в диких уголках мира. «Я спал в странных местах, - позднее отметил он, - высоко в горах Кавказа, на берегах Черного моря, в египетской пустыне, на берегах Дуная, в Чернолесье и в Венгрии»… И каждый раз путешествия становились источниками чудес и вдохновений:

«И вот я лежал и беседовал… Не было никаких признаков людей, никаких звуков человеческой жизни, даже собачьего лая — ничего, кроме вздыхающего ветра, плеска воды и чего-то вроде шепота земли под деревьями, и я привык думать, что Бог, кем бы Он ни был, или великие духовные силы, которые, как я верил, стояли за всеми явлениями и, возможно, были движущей силой самих стихий, в таких местах должны оказаться ближе, чем среди суеты людей в городах и домах. Когда материальный мир исчез среди теней, я смутно почувствовал, как за ним просвечивает настоящий духовный мир... Я размышлял над смыслом этих снов, пока завеса над внешними вещами не стала очень тонкой; погружаясь в свое внутреннее сознание так глубоко, как только мог, пока из моей души в ночь не излился поток огромной тоски по реальностям, лежащим за пределами зримого...»

Блэквуд был одержим природой:

«Когда одержимость достигла своего пика, обычный мир и мои собственные ничтожные проблемы развеялись, как пыль; все деяниямужчин и женщин, коммерция и политика, даже судьбы наций стали мимолетными тенями среди теней, в то время как зримый и осязаемый мир обернулся временным и ограниченным представлением о реальном мире в ином пространстве, порога которого я на мгновение коснулся».

Творческие способности Блэквуда получили новый стимул, и ему открылись пути вдохновения, которые многие писатели отвергали, занявшись исключительно человеческой природой. Блэквуд смог выйти за пределы человеческого мира в подлинный мир Природы, который удалось увидеть лишь немногим. «Обладаем ли мы способностями, которые при необычайных стимулах, позволяют обнаруживать то, что недоступно зрению, слуху, осязанию? – писал Блэквуд в 1938 году. – Такое исключительно сильный стимул может быть связан с болезнью или со вспышкой ужаса или восторга, которая поражает обычного Человека-с-улицы».

Источником вдохновения для Блэквуда стало общение с Природой. Это общение достигало уровня, неведомого другим авторам «вирда», и делало писателя уникальным, а его лучшие произведения – образцами редчайшего совершенства. Американский исследователь Джек Салливан, оценивая два самых известных рассказа Блэквуда, «Ивы» и «Вендиго», заявил, что они «создают атмосферу ужаса, которая остается непревзойденной». Многие считают «Ивы» лучшим рассказом в истории литературы о сверхъестественном, и эта репутация во многих отношениях заслуженна.

Блэквуд достиг пика творческого развития в то десятилетие, которое предшествовало Первой мировой войне. Кто-то может задуматься, насколько сильно повлияло на Блэквуда общение с природой – или какие силы Природы использовали его в качестве медиума. Сам он отмечал, что «эти истории вырывались спонтанно, как будто кто-то поворачивал выключатель». Зачастую лучшими рассказами оказывались именно те, которые возникали не в результате долгой и тщательной работы, а рождались в душе мгновенно, как будто под действием божественного вдохновения. К счастью, Блэквуд вел активную и полную приключений жизнь, он бывал в самых разных местах и потому мог создавать непохожие друг на друга, вдохновленные природой, пантеистические истории. Не углубляясь в биографические детали, для лучшей оценки творчества Блэквуда все же необходимо кое-что знать о его жизни и странствиях.

 

Элджернон Блэквуд родился в Шутерс-хилл в Кенте 14 марта 1869 года. Его отец был тогда клерком в казначействе, а потом дослужился до Постоянного секретаря Почтовой службы. Его мать после первого брака осталась вдовой герцога Манчестерского. По отцовской линии Блэквуд был родственником сэра Фредерика Блэквуда, лорда Дафферина. Таким образом, он всегда сохранял связь с аристократическими кругами. Родители Блэквуда были убежденными евангелистами, и будущему писателю в детстве постоянно угрожали адским пламенем и проклятием. Из-за такого ограниченного взгляда на мир Блэквуд стал наивным и нерешительным юношей, но у него сохранилась аура неиспорченности и невинности, которая позволяла ему до последних лет жизни на равных беседовать с детьми. Свободу от подавления он нашел, открыв для себя восточные религии и поняв, что дух может проявлять и иные силы, о которых не говорится в Библии.

Когда Блэквуд вырос, он стал пытливым исследователем восточной мудрости и оккультизма. Он был теософом и буддистом. Его отправили в Эдингбургский университет для изучения сельского хозяйства, но он предпочитал лекции по патологии и углубился в мир медицины, и физической, и психической. Он изучил гипнотизм и йогу, посещал спиритические сеансы и осматривал дома с привидениями.

Диплома по агрономии Блэквуд так и не получил, но когда ему исполнился двадцать один год, отец отправил его в Канаду, чтобы молодой человек занялся там фермерским хозяйством. Ему выделили денежное содержание, но предполагалось, что Блэквуд будет сам зарабатывать и, после недолгой работы в страховой конторе и преподавания французского и немецкого (он хорошо знал оба языка), а также уроков игры на скрипке, он стал помощником редактора «Методистского журнала»; там были напечатаны некоторые из его ранних произведений. Работа продлилась еще четыре или пять месяцев, потом на его счет поступили более значительные средства, и Блэквуд стал партнером на молочной ферме. Поначалу дела шли успешно, но летом сразу исчезли и клиенты, и молоко, и Блэквуд лишился своих денег. Проведя лето в канадских лесах, он вложил остатки денег в некий отель, но предприятие вновь оказалось убыточным. К началу 1892 года Блэквуд покончил с деловым партнерством и снова направился в  леса.

Его ожидали новые перемены и приключения. В октябре 1892 года он оказался в Нью-Йорке и работал репортером. Эти годы подробно описаны в автобиографической книге «До тридцати» (1923), в которой много внимания уделено его дружбе с мелкими преступниками и тому, как Блэквуду пришлось выследить и арестовать человека суровой зимой 1892/93. Книга также рассказывает о днях болезни и лишений, когда Блэквуд при первой возможности брался за работу актера и репортера, а также позировал художникам. Неудачная экспедиция на золотые прииски Рэйни-лейк, работа на производителя косметики, который также оказался преступником – эти и другие испытания в конце концов привели к успеху, и Блэквуд стал личным секретарем банкира-миллионера Джеймса Спейра.

В 1899 году Блэквуд вернулся в Англию, чтобы работать в новом концерне по производству и продаже сухого молока. К тому времени он присоединился к Герметическому Ордену Золотой Зари; хотя Блэквуд и достиг степени философа, но его интерес к магическим штудиям угас под влиянием нового, более серьезного увлечения мистикой. Однако он продолжал посещать дома с привидениями и занимался иными психическими исследованиями.

Теперь он почувствовал желание писать: «Я осознал, что ужас, скопившийся в нью-йоркские годы, требует выражения». Некоторые рассказы публиковались в журналах, но Блэквуд даже не думал об издании книги, пока его друг, журналист Энгус Хэмилтон, не отправил подборку рассказов издателю Эвели Нэшу; в 1906 году вышел первый сборник Блэквуда, «Пустой дом». В основном это были традиционные истории об ужасах и призраках, но книга привлекла внимание критиков, в том числе Хилэра Беллока; прочитав его рецензию, Блэквуд решил взяться за вторую книгу. В сборник «Слушатель» (1907) вошел и настоящий шедевр – «Ивы». Источником вдохновения для Блэквуда стало путешествие по Дунаю от истока в Чернолесье до Будапешта, которое будущий писатель предпринял в 1900 году в компании друга, Уилфреда Уилсона. Блэквуд еще дважды плавал по Дунаю и активно путешествовал по Европе каждое лето с 1900 по 1907. Франция, Швеция, Италия, Германия, Венгрия – вот лишь некоторые страны которые он посетил; он никогда не задерживался в городах и селениях, но всегда стремился в удаленные места, где силы природы вырывались на свободу.

В 1908 году вышла третья книга Блэквуда, «Джон Сайленс» - сборник рассказов об исследователе паранормальных явлений пользовался успехом у критиков и у публики. Блэквуд осознал, что может жить на литературные доходы, и отказался от работы в лондонском офисе. Он поселился в Швейцарии, изредка наведываясь в Англию и много путешествуя. В 1910 году он проник в самое сердце кавказских гор, и этот опыт вдохновил его на создание, как мне кажется, самого лучшего произведения – романа «Кентавр» (1911), одной из глубочайших книг в истории фантастической литературы. В 1912 году Блэквуд совершил первое путешествие в Египет, куда позднее наведывался регулярно.

С началом Первой мировой войны путешествия на время сократились. Блэквуд направил свои творческие силы на пропаганду, хотя большая часть агитационных сочинений не стоит внимания. В глубине души, однако, он чувствовал, что все мировые проблемы можно решить силой любви, если люди сосредоточатся на добрых мыслях. Эта довольно-таки наивная теория стала основой романа «Узник страны фей» (1913). С помощью Вайолет Пирн автор переделал книгу для сцены, создав детский рождественский спектакль. Пьеса «Экспресс звездного света» шла в Лондоне в театре «Кингсвей» зимой 1915-1916; постановка обернулась коммерческой неудачей, хотя многие дети, посещавшие представления, полюбили эту пьесу. Теперь ее вспоминают благодаря музыке сэра Эдварда Элгара и мюзиклу Эндрю Ллойда Уэббера, созданному на основе «Экспресса…»

В 1916 году Блэквуд согласился работать под прикрытием в Швейцарии; он считал, что агентурная деятельность – это его патриотический долг. Он исполнял свои обязанности на протяжении 1917 года, но потом его разоблачили; после этого Блэквуд бежал во Францию, где служил в поисковой службе Красного Креста.

После войны Блэквуд не смог в полной мере вернуть прежнее вдохновение. Возможно, ужасы войны подавили его творческие силы. Появлялись отдельные рассказы прежнего уровня, но по большей части его сочинения для взрослых казались посредственными. Он сосредоточился на сочинении рецензий и критических эссе, работал над пьесами и много писал для детей. На шестом десятке он с удовольствием навещал многочисленных друзей, путешествовал по Европе и наслаждался детским обществом. Он занимался у Гурджиева и Успенского во Франции, но это, судя по всему, не вдохновило его на сочинение новых рассказов. Не оказала существенного влияния и последняя поездка в Нью-Йорк в 1933 году.

В 1934 начался новый этап карьеры Блэквуда. Интервью с ним вышло в популярной радиопрограмме Би-Би-Си «Сегодня в городе». Вместо обычной беседы с журналистом Блэквуд предпочел прочитать рассказ. Это выступление имело такой успех, что Сесил Мэдден, выдающийся продюсер радио- и телепередач, предложил Блэквуду прочитать еще одну историю в специальной передаче. Прекрасные навыки рассказчика в полной мере проявились в радиоэфире. Выступления стали постоянными; Блэквуд появился в первой телевизионной программе, вышедшей в эфир из Лондона 2 ноября 1936 года.

В начале Второй мировой войны Блэквуд снова предложил свои услуги военной разведке, но его предложение не приняли. Европа была закрыта для Блэквуда, и он сильно переживал эти ограничения. Его лондонскую квартиру разбомбили во время налета; Блэквуд спасся благодаря чистой случайности, но все его бумаги и записи были уничтожены. Он на некоторое время поселился в Девоне, а потом в Сассексе, где продолжал сочинять тексты и пьесы для Би-Би-Си.

После войны, вернувшись на телевидение, Блэквуд стал постоянным участником передач, выступая с «Субботними ночными рассказами». Он никогда не записывал тексты, только мысленно репетировал по дороге в студию. В результате выступления казались спонтанными, как будто он обращался к аудитории, непринужденно беседуя со случайными знакомыми у камина. Этот талант, в сочетании с пугающей внешностью выступающего (обветренная кожа, глубокие морщины, чрезвычайная худоба), обеспечивал передачам огромную популярность. В 1949 году Блэквуд получил Орден Британской Империи и Медаль Телевизионного общества за заслуги в области телевидения. Возможно, что он, несмотря на успех ранних книг, к моменту смерти был известен в первую очередь не как писатель, как радиоведущий и телевизионный актер. Блэквуд умер 10 декабря 1951 года от тромбоза и атеросклероза. Ему было 82 года.

 

При жизни Блэквуда вышло сорок восемь его книг. Тринадцать из них – авторские сборники рассказов, а еще девять – собрания лучшего (еще восемь подобных книг вышли после смерти писателя; эта книга – девятая по счету). Возможно, многих удивит, что еще тринадцать книг – это романы; он выпустил столько же романов, сколько и сборников, однако его крупные вещи позабыты. По этой причине я выбрал четыре отрывка из романов, чтобы представить современным читателям самые сильные стороны таланта Блэквуда. Из всех его романов самым оригинальным и необычным остается «Кентавр», настоящий шедевр; впрочем, «Джулиус Ле Валлон» (1916) немногим уступает своему предшественнику. В сборник включены фрагменты из обоих романов.

Но репутация Блэквуда в области литературы о сверхъестественном основана в первую очередь на рассказах. Тринадцать вышеупомянутых авторских сборников содержат в общей сложности 151 рассказ. Изучая биографию Блэквуда, я обнаружил более 220 рассказов, а также 130 эссе и рецензий, несколько радиовыступлений, пьес и других произведений. Блэквуд был плодовитым автором, и можно удивиться, что он выпустил так мало сборников, особенно в годы возрождения, во второй половине 1940-х. Есть немало причин, по которым собранные здесь рассказы ранее не включались в книги. Одна очень проста – Блэквуд не мог их обнаружить. Он не составлял списков своих произведений, полагаясь на агентов и друзей, но был настолько плодовит, что многие рассказы печатались и забывались; архив Блэквуда сгорел во время налета, и следы рассказов окончательно затерялись. Мне понадобилось около десяти лет, чтобы обнаружить включенные в эту книгу тексты, и я уверен, что в будущем удастся найти и другие произведения.

Другая причина состоит в том, что Блэквуд утратил желание писать. Из 220 известных опубликованных историй около сотни написаны в течение восьми вдохновенных лет, с 1907 до начала Первой мировой войны. Следующие сто рассказов создавались на протяжении более тридцати лет – музы порой скупо отмеряют свои дары. Творческий пыл угас. Блэквуд больше не хотел выражать свои сокровенные мысли. Он сказал все, что хотел. На смену прежнему желанию пришло стремление рассказывать – это было возвращение к древнейшему из всех искусств. Теперь Блэквуд совершенствовался не как писатель, а как рассказчик. Сначала он обращался к детям, потом к взрослым, он выступал на радио и телевидении. Его талант ценили на многих домашних вечерах, куда Блэквуда приглашали в роли «профессионального гостя» - он так себя порой и называл.

Писательство и рассказывание историй – это два разных таланта, и Блэквуд был наделен ими в равной мере. Все его шедевры сочинялись не для рассказов у костра на привале, и хотя вы можете попробовать пересказать таким образом «Ивы», «Вендиго» или «Древние чары», но окажется, что объем и сложность историй мешают интимности, необходимой для подобного изложения. Этот сборник включает в себя разные произведения. Здесь вы найдете некоторые из ранних рассказов, выражающих стремление к самовыражению, и поздние рассказы, предназначенные для послеобеденных бесед и выступлений перед сном. Отдельные произведения звучали по радио и никогда не публиковались. В книгу включены четыре неопубликованных прежде рассказа; один из, самый последний, насколько мне известно, никогда не печатался и не звучал в эфире. Как жаль, что эти истории не может прочитать сам Блэквуд – глубокой ночью, когда его морщинистое лицо освещено лишь светом очага, а взгляд стальных синих глаз пронзает слушателя до глубины души.

Я не могу обещать, что опубликованные в этой книге рассказы сравнятся с самыми лучшими произведениями Блэквуда, но и к худшим их отнести никак нельзя. Некоторые рассказы в его поздних сборниках («Истории дня и ночи», «Языки пламени» и «Десятиминутные рассказы») тривиальны и вряд ли достойны внимания. Я не знаю, почему вместо них не были опубликованные такие атмосферные истории, как «Смерть Мортона», «La Mauvaise Riche» или «Илаетилаетилает». Думаю, Блэквуд просто позабыл о них, поскольку не вел записей и не очень хорошо помнил свои прежние работы.

Рассказы и отрывки представлены в том порядке, в каком они были впервые опубликованы или озвучены, хотя я сгруппировал их, разделив ранние рассказы, романы, истории для радио и поздние рассказы. Произведения охватывают промежуток от самого первого рассказа Блэквуда, опубликованного в 1889, до самого последнего, написанного для взрослых – он был напечатан почти шестьдесят лет спустя, в 1948. Очень немногие писатели работали дольше и продуктивнее, и уже совсем немного таких, которые создали некое особое литературное пространство и сделали его по-настоящему своим.

 

Майк Эшли

Август 1988

 Знаменитая "страшная баллада" Амелии Эдвардс в переводе Ефима Беренштейна

ЛЕГЕНДА О БУАГИЛЬБЕРЕ

 Легенды древние не врут:

У озера, в глуши лесной

Монахов грешных был приют,

Аббат их – подставной.

 

Их мерзость проклял сам Господь;

Они – грабители сирот,

Напившись самых лучших вин,

Голодных гнали от ворот.

 

И хоть звучал народный стон,

И голод брёл, смеясь жестоко,

И кровь достойных христиан

Окрасила пески Востока,

 

«Устав» свой те монахи чтут;

«Мы будем на других плевать,

Кормить оленей, чистить пруд

И не поститься – пировать».

 

Но накануне Рождества –

Уж поздно, холод, темнота, –

Из Палестины возвратясь,

Стучится рыцарь в их врата.

 

Он – на арабском скакуне,

Без шлема, смелый взгляд и вид,

Цепь сарацинская на нём,

Блистая золотом, висит.

 

«Монахи добрые! Я к вам –

В Буагильбер, – так молвил он. –

Найдётся ль стойло для коня

И келья для меня – на сон?»

 

В ответ ему – глумливый смех;

Вот – славный рыцарь не в седле;

Он связан по рукам-ногам,

Лежит, как пленник, на земле.

 

 

«Любезный гость, – они кричат, –

Коню дадим мы корм и кров,

Но для тебя здесь кельи нет –

Ты будешь спать средь мертвецов!»

 

Он смотрит, слушает – в глазах

Бестрепетный и твёрдый взгляд.

Он слишком смел, чтоб ведать страх,

Он слишком горд, чтоб умолять.

 

Они с него сорвали цепь –

Свидетельство его побед…

Над чёрным озером лесным

От факелов их – мрачный свет…

 

Огромная щука там тихо жила –

Её этот свет ослепил.

От ужаса в водоросли заплыла,

А выбраться нет больше сил…

 

А на колокольне свивала сова

Гнездо себе. Что же теперь? –

Кружит, и кричит, и жива-то едва

От несправедливых потерь…

 

Аббат стоял на берегу

И усмехался зло:

«Скорей бросайте его в пруд –

Как щуке повезло!»

 

Вот он в пруду. Кричат: «Прощай!» –

На берегу толпой.

«До Рождества!» – промолвил он

И скрылся под водой.

 

«До Рождества!» – и прочь пошли,

Добрались до ворот;

Преступники убеждены:

Их жертва не всплывёт.

 

Со дна всплывали пузыри;

Кругам потерян счёт;

Вскричала белая сова;

Добыча щуку ждёт.

 

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

 

Вот минул год. Густой туман

В холмах нашёл ночлег.

И сонный лес Буагильбер

Окутал плотный снег.

 

Краснело мрачно солнце днём;

Чернела ночь; ветра сильны;

На глади ледяной пруда

Кругом следы волков видны.

 

Монахам чудилось: беда

Неотвратимая грядёт:

То жуткий шёпот в их ушах,

То тень зловеще проползёт…

 

То огненные письмена

Сверкали жутко над стеной…

То призраков толпился рой

Вокруг часовни в час ночной…

 

Монахи – в крик: «Отец аббат!

Пора покаяться в грехах:

Сочельник завтра, а поздней

Упустим шанс наверняка!

 

Утопленник восстанет вновь…»

Аббат смеялся, как шальной:

«Труднёхонько ему восстать:

Ведь лёд – в три фута толщиной!

 

За упокой его души

Я б завтра мессу отслужил».

Настало завтра, и весь день

Церковный колокол звонил.

 

Сошлись все к мессе ввечеру,

Макушки бритые пригнув.

Один зажёг, что было, свеч,

Молитвенник перевернув.

 

Вот Dies Irae[1] зазвучал,

И звук дрожал без меры;

Аббат же чётки теребил,

Читая «Символ веры».

 

Но – чу! – что это там за звук?

Как будто раскололся лёд,

Иль мощная рука в броне

В ворота – уже трижды – бьёт?

 

Иль поступь кованых сапог?

Вселяется в монахов страх;

Аббат Писанье уронил,

И Dies Irae вмиг зачах.

 

Они увидели: в дверях

Их жертва прежняя стоит.

Кольчуга ржавая на нём,

И он рукою их манит.

 

Вот встал аббат. Спасенья нет,

И для молитвы нету сил,

Когда властительный мертвец

Себе живого подчинил.

 

Вот призрак-рыцарь оглядел

Холодным взором всё вокруг.

«Прощайте! И – до Рождества!»

Он и аббат исчезли вдруг.

 

 . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . .

 

И проклят этот монастырь.

Всегда в сочельник, каждый год,

Приходит рыцарь и с собой

Монаха нового берёт.

 

Поскольку кровью негодяй

Свои одежды осквернил,

И сорок тех преступных душ

Единый грех объединил.

 

…Коль верить россказням крестьян,

Он возвращается всегда

В сочельник, в тот же самый час,

Восстав из мутного пруда.

[1] «Тот день, день гнева» (лат.) – средневековый церковный гимн, вторая часть католической заупокойной мессы.

 Классик weird fiction начал составлять автобиографический очерк в 1970-х. Однако этот текст не был опубликован - он остался незавершенным. Воспоминания обрываются на описании событий 1957 года. Но и имеющийся материал представляет для истории жанра немалый интерес 

    Впервые я установил прямой контакт с Г. Ф. Лавкрафтом из Провиденса, когда в ответ на свой запрос получил письмо, адресованное мне и датированное 12 декабря 1926 года. Я стал горячим поклонником рассказов Лавкрафта из-за их выдающихся литературных достоинств – когда рассказы публиковались в журнале «Вирд тейлз». В номере за 1926 год журнал опубликовал письмо Лавкрафта, содержащее высокую оценку фантастической поэзии Кларка Эштона Смита и книги под названием «Черное дерево и кристалл». Я не смог найти никаких сведений об этой книге или авторе в Публичной библиотеке Сент-Пола, а в «Сент-Пол бук» я не смог отыскать данных книги ни в одном списке в книжных указателях или каталогах. Затем я написал редактору «Вирд тейлз», приложив письмо, которое следовало переслать Г. Ф. Лавкрафту, с просьбой назвать имя издателя и цену книги Смита. Письмо Лавкрафта ко мне стало ответом на эту просьбу. Его письмо отличалось такими же литературными свойствами, как и его рассказы, и содержало адрес Кларка Эштона Смита в Оберне, штат Калифорния. Я немедленно написал Смиту, приложив оплату, и получил ответ и книгу, которая увлекла меня не меньше, чем рассказы Лавкрафта. Завязалась многолетняя переписка и дружба с обоими авторами; и я до сих пор храню все письма Г. Ф. Лавкрафта и Кларка Эштона Смита в оригинальных конвертах, с почтовыми штемпелями и почтовыми марками.

Я начал продавать свои собственные работы в «Вирд тейлз», сначала рассказ «Красный мозг”, затем подборку стихотворений, опубликованных в течение года под заголовком «Сонеты полночных часов». Летом 1927 года я решил отправиться автостопом на восток, чтобы встретиться с редактором «Вирд тейлз» Фарнсуортом Райтом в его чикагском офисе и получить из первых рук информацию о книгоиздании в Нью-Йорке. Когда я написал Лавкрафту о своих планах, он пригласил меня навестить его в Провиденсе и назвал имена своих друзей в Нью-Йорке, где он жил с 1924 по 1926 год. Полный отчет о моем пребывании у Лавкрафта приведен в моих мемуарах «Лавкрафт в Провиденсе», опубликованных в сборнике «Комната с закрытыми ставнями и другие произведения Г. Ф. Лавкрафта» (Аркхэм-хауз, Саук-Сити, Висконсин, 1959). В Нью-Йорке я познакомился и установил прочные дружеские отношения с членами той группы, которую Лавкрафт называл своей «старой бандой”: Джеймсом Э. Мортоном, Сэмюэлем Лавменом, Фрэнком Белнапом Лонгом, Эвереттом Макнейлом, Джорджем Кирком, Х. К. Кенигом, Врестом Ортоном, Рейнхардтом Кляйнером, Сибери Куинном, Уилдредом Б. Талманом и Артуром Б. Лидсом.

В течение двух недель, пока я оставался в просторном старом доме в Провиденсе, штат Флорида, где Лавкрафт жил со своими тетушками миссис А. Э. Гэмвелл-Филлипс и миссис Эдит Кларк, Г.Ф. Лавкрафт устраивал мне многочисленные пешеходные экскурсии по разным уголкам Провиденса и древним достопримечательностям, а также экскурсии в Салем, Бостон и Марблхед. Фрэнк Белнап Лонг и его родители, доктор и миссис Фрэнк Б. Лонг, также прибыли на каникулы в Новую Англию, а еще одним посетителем стал Джеймс Ф. Мортон. Другим гостем был У. Пол Кук, печатник-издатель-автор, который уже издал «Риклуз», длинную поэму Сэмюэля Лавмена «Гермафродит» и сборник стихов Фрэнка Белнапа Лонга» Человек из Генуи». Прочитав собственные новые стихи, которые я писал во время пребывания в доме Лавкрафта, Кук предложил опубликовать книгу моих собственных стихов, которая вышла в издательстве «Риклуз» в следующем, 1928 году, под названием «Экстаз». Лавкрафт также сказал мне, что он переписывается с одаренным молодым автором по имени Август Дерлет из соседнего штата Висконсин, в Саук-Сити, и что я должен написать молодому Дерлету или встретиться с ним. Лавкрафт показал мне два новых рассказа, которые он написал от руки, «Модель Пикмана” и «Ужас в Ред-Хуке”, но сообщил, что не хочет их печатать. Я предложил взять эти рассказы с собой в Сент-Пол и напечатать для него бесплатно. Лавкрафт согласился, и позже в том же году я сделал печатные копии, а затем обе истории были проданы и опубликованы в «Вирд тейлз». На обратном пути в Сент-Пол я снова остановился в Чикаго, чтобы повидаться с Фарнсуортом Райтом, где я дал ему полный отчет о своем пребывании у Лавкрафта и рассказал о двух новых рассказах Лавкрафта, которые буду печатать.

После моего возвращения в Сент-Пол я получил письмо от Августа У. Дерлета, датированное 11 октября 1927 года; в письме Дерлет упоминал о своей переписке с Лавкрафтом и о своих разнообразных интересах в качестве студента Висконсинского университета в Мэдисоне. Письмо отличалось таким литературным вкусом, что я с восторгом на него ответил, и так завязалась еще одна пожизненная переписка и дружба. Я до сих пор храню всю корреспонденцию от Дерлета  – все, что было прислано мне до его смерти в 1971 году; все письма целы и хранятся в оригинальных конвертах с почтовыми штемпелями и почтовыми марками.

В 1928 году я окончил Миннесотский университет и вернулся в Нью-Йорк, где, благодаря доброжелательной помощи Вреста Ортона, получил работу менеджера по рекламе в книжной издательской фирме «Э. П. Даттон и ко». Редактором художественной литературы в фирме был Мартин Юдейл, с которым я часто общался, пытаясь заинтересовать Юдейла и Даттона изданием книги рассказов Лавкрафта, но мои усилия окончились неудачей. Тисдейл настаивал на том, что книжный рынок для сборника рассказов слишком мал, и еще меньше для книги фантастических рассказов ужасов, и совсем нет спроса на художественную литературу из «палпа” (термина, используемый в издательской торговле для журналов, продающихся в газетных киосках, таких изданий, как «Вирд тейлз», которые печатались на грубой бумаге из древесной массы и отличались от «глянца» – этот термин использовали для характеристики таких журналов, как «Сатердей Ивнинг пост», которые печатались на бумаге более высокого качества с гладкой или лакированной поверхностью).

Во время летних каникул 1928 года Лавкрафт приехал в Нью-Йорк и остановился в просторной квартире Лонгов на Вест-Энд-авеню. Я возобновил прежнюю дружбу на собраниях «старой банды” Лавкрафта у Лонгов, в квартире Сэмюэля Лавмена в Бруклине, и увидел еще более обширное, чем у Лавкрафта, собрание акварелей, рисунков пером и небольших каменных скульптур Кларка Эштона Смита. Я сопровождал Лавкрафта и Кляйнера во время визита в апартаменты Эверетта Макнейла и совершал длительные пешеходные экскурсии по любимым Лавкрафтом старым районам Нью-Йорка вместе с Кирком, Кляйнером, Лонгом и Лидсом, а также посещал с Лавкрафтом и Лонгом музеи и коттедж По в Фордхэме. Лавкрафт сказал мне, что Кук закончил печатать листы рассказа «Дом, которого все избегали» для того, что должно было стать первой книгой Лавкрафта в издательстве «Риклуз» в Атоле, штат Массачусетс; но жена Кука перенесла нервный срыв, печатные листы были сложены, но не переплетены, и по словам Лавкрафта, возможно, Куку предстояло уехать из Атола из-за плохого здоровья его жены. Я сказал Лавкрафту, чтобы он убедил Кука оставить листы «Дома, которого все избегали» на хранение у Лавкрафта в Провиденсе, пока у Кука не будет постоянной новой квартиры и он не сможет возобновить печатную и издательскую деятельность.

По личным причинам я уволился с работы в издательстве «Даттон» летом 1929 года и вернулся в Сент-Пол, чтобы продолжить занятия в аспирантуре Университета Миннесоты и получить степень доктора философии. Находясь в Нью-Йорке, я подружился с автором по имени Т. Эверетт Харре. Харре сказал мне, что ему предложили работу редактора нового журнала под названием «Мистик мэгезин», со штаб-квартирой в Роббинсдейле, штат Миннесота, пригороде Миннеаполиса, но он отказался. Харре посоветовал мне самому попробовать силы в этой работе и написал мне рекомендацию к главному редактору всего издательства «Фосетт». В сентябре 1929 года я отправился в офис «Фосетт» в Роббинсдейле и просмотрел макеты и гранки нового журнала, но он, очевидно, был задуман в качестве конкурента журнала «Призрачные истории» издательства «Макфадден», для которого Харре писал в Нью-Йорке. Я отказался от должности редактора, но сказал, что в Висконсине у меня есть молодой друг, писатель по фамилии Дерлет, который, по моему мнению, идеально подходит для этой работы. Дерлет уже опубликовал несколько сверхъестественных историй в «Вирд тейлз» и поддерживал связь с лучшими авторами. Фосетт попросил меня уведомить Дерлета об интервью, если он приедет в Миннеаполис, и я немедленно написал Дерлету в Саук-Сити. На следующий же день Август Дерлет явился в семейную резиденцию Уондри по адресу Портленд-авеню, 1152, Сент-Пол, и мы впервые встретились. Я подробно рассказал Дерлету, как добраться до офиса Фосетта в Роббинсдейле, он вернулся к ожидавшей его машине друга, который отвез его в Сент-Пол, и сразу же отправился в Роббинсдейл, где тотчас согласился на работу редактора «Мистик мэгезин». Дерлет вернулся в Саук-Сити за одеждой и личными вещами, затем вернулся в Миннеаполис и снял жилье.

Август Дерлет редактировал «Мистик мэгезин» с октября 1929 по март 1931 года. Он не только редактировал журнал, но и, как он часто с удовольствием рассказывал мне, также писал много статей в каждом номере под разными псевдонимами, тем самым более чем удвоив свой доход. Он был частым и желанным гостем в нашем доме, приглашенным на все вечеринки, и почетным гостем на нашем семейном обеде в честь Дня благодарения в ноябре 1929 года, где наслаждался первой индейкой, которую ему когда-либо подавали. Он познакомился со всеми моими друзьями, и его всегда считали скорее членом семьи, чем гостем.

К 1931 году Великая депрессия стала настолько серьезной, что журналы и целые издательства обанкротились. Было очевидно, что «Мистик мэгезин» закроется, и, вместо того чтобы ждать неизбежного дня, Дерлет уволился с работы и вернулся в Саук-Сити в марте 1931 года.

Прежде чем Дерлет ушел, я сказал ему о своем намерении посмотреть, что я могу сделать, чтобы воспроизвести некоторые из фантастических рисунков моего брата Говарда пером и чернилами в цвете, в форме книги. Дерлет, конечно, встречал Говарда в нашем доме и видел некоторые рисунки Говарда, которые я вставил в рамки и которые висели у нас на стенах. Эти образы кошмарного мира со множеством сложных деталей не имели никаких аналогов в истории искусства. Дерлет согласился, что такой проект следует попробовать. В прошлом я читал множество книг и был мальчиком на побегушках в Публичной библиотеке Сент-Пола в 1923-1924 годах, где наблюдал за переплетом и штамповкой обложек книг в переплетной комнате. В 1928 году мы с четырьмя сокурсниками собрались вместе и опубликовали книгу под названием «Разбитые зеркала» с гравюрами, сделанными на дереве; это случилось в наш выпускной год в Университете Миннесоты. Мой отец, адвокат А. К. Уондри, отказался от своей частной юридической практики ради должности редактора в издательстве «Вест паблишинг», выпускавшем юридические книги в Сент-Поле. Время от времени посещая его офис, я знакомился с типографскими операциями, поскольку фирма имела свои собственные печатные станки и переплетные мастерские в том же здании, использовалось даже чистое листовое золото для тиснения букв на обложках книг. В 1931 году я отнес большой цветной рисунок и несколько мелких, простых и ранних черно-белых рисунков моего брата в издательство Уэбба, крупное предприятие, также находившееся в Сент-Поле. В издательстве мне сказали, что у них нет оборудования, которое могло бы полностью воспроизвести большой рисунок Говарда, и что любое сокращение приведет только к размыванию мелких деталей. В издательстве предложили мне обратиться в типографию Джорджа Банты в Менаше, штат Висконсин, но это было слишком далеко для меня. Однако более мелкие рисунки могут быть воспроизведены с некоторым сокращением путем вырезания линий, которые не будут размытми или замутненными. Затем я выбрал пять рисунков Говарда, написал стихи, соответствующие настроению каждого рисунка, дополнил работу еще несколькими стихами, и в результате получилась «Темная одиссея», книга стихов Дональда Уондри с пятью рисунками Говарда Уондри, опубликованная издательством Уэбба в 1931 году; копию я отправил Дерлету.

В 1932 году я отказался от всякой мысли о завершении диссертации для получения степени доктора философии. Великая депрессия была в самом разгаре. Я вернулся в Нью-Йорк и получил работу в рекламе – я занялся продвижением новых технологических процессов в «Локхарт Интернэшнл». Я также продавал рассказы в «Вирд тейлз» и новый журнал «Эстаундинг сториз», издававшийся «Клейтон пабликейшн». Клейтон, однако, обанкротился, но названиее и право собственности на «Эстаундинг» были куплены издательством «Стрит и Смит», которое возобновило публикацию в 1933 году, и редакторы написали мне с просьбой о новых рассказах. Осенью 1933 года я снова отправился в Провиденс и провел неделю с Лавкрафтом. Он впал в уныние и мало писал, потому что Райт из «Вирд тейлз» с невероятной непредусмотрительностью отвергал его рассказы.

Райт отверг два самых длинных рассказа Лавкрафта, «В горах безумия» и «Тень вне времени», которые я читал в машинописном виде и считал не только одними из лучших, когда-либо написанных Лавкрафтом, но и одними из величайших рассказов о сверхъестественном ужасе, когда-либо созданных любым автором, включая По. Лавкрафт также рассказал мне, что Кук покинул Атол и дважды переезжал в поисках спокойной обстановки для своей больной жены, и что отпечатанные листы из «Дома, которого все избегали», были упакованы и оставлены у Лавкрафта на хранение.

Когда в 1933 году «Стрит и Смит» написали мне о том, что они владеют «Эстаундинг сториз», и возобновили издание, я отправился в их контору и встретился с новыми редакторами, Ф. Орлином Тремейном и Десмондом Холлом. После этого я регулярно продавал свои научно-фантастические рассказы «Эстаундинг», а детективные истории - «Клюз детектив», другому журналу «Стрит энд Смит», также редактируемому Тремейном и Холлом, а другие криминальные истории – журналу «Блэк маск», принадлежащему издательству «Филд энд Стрим», и «Аргоси» издательства «Манси». Весной 1933 года я получил письмо от Кларка Эштона Смита, в котором он сообщал, что его молодая подруга Хелен Салли приезжает в Нью-Йорк на каникулы и просит меня стать ее гидом. Я сразу же написал, что с радостью сделаю это, и когда Хелен Салли приехала в Нью-Йорк, я развлекал ее на вечеринках в своей квартире-студии, представил ее Фрэнку Белнапу Лонгу, в квартире которого она также была желанной гостьей, и другим членам «старой банды” Лавкрафта, включая Сэмюэля Лавмена. Мы водили ее в музеи и на экскурсии. Я был очарован ее описаниями Кларка Эштона Смита и его окружения в Оберне, штат Калифорния, и решил сэкономить деньги на поездку в Калифорнию, чтобы встретиться со Смитом. Из Нью-Йорка Хелен Салли отправилась в Провиденс, где гостила у Лавкрафта, и таким образом она стала первым человеком, который установил тесные дружеские отношения как с Лавкрафтом, так и со Смитом. После этого она поддерживала постоянную переписку с Лавкрафтом и, подобно Дерлету, Лонгу, мне и многим другим, сохранила все свои письма от Лавкрафта. В конце 1933 года Лавкрафт снова посетил Нью-Йорк, остановившись у своих друзей, семьи Лонг. На вечеринке в честь Лавкрафта в моей собственной студии на Хорэс-стрит, 84, я установил камеру и штатив и показал одной из своих гостей, Дороти Чемберлен, как сфотографировать Лавкрафта, Лонга и меня. Эту фотографию я позже предоставил Дерлету, который воспроизвел ее в книге «Тридцать лет Аркхэм-хауз», опубликованной издательством «Аркхэм-хауз» в 1970 году.

Весной 1934 года я вернулся в Сент-Пол и вместе с матерью впервые посетил Саук-Сити, чтобы заняться сбором сморчков. Гостеприимство Дерлетов, которые нашли для нас место в своем доме, было поистине несравненным. Моя мать и миссис Дерлет сразу подружились. Во время полевых поездок в леса и холмы мы с мамой показывали Августу, где и как находить сморчки в мае, а в доме Дерлета мама показала миссис Дерлет, как их готовить и подавать. С тех пор Август каждый год составлял свой график работы так, чтобы в мае он мог проводить все свободное время в лесу, собирая свежие сморчки и сохраняя излишки, высушивая их на длинных нитях ковровых ниток, продетых через полые стебли, - метод, который изобрели мои родители и который мы продемонстрировали Августу. Позже, в 1934 году, мой брат Говард сказал мне, что собирается переехать в Нью-Йорк, и попросил меня найти квартиру, подходящую для нас обоих[1]. Несколько лет назад он чувствовал, что развил фантастический и сложный гений своих больших рисунков пером и чернилами в цвете, насколько это было возможно, а затем привнес в изобразительное искусство древнюю восточную технику изготовления батика, процесс, требуюший использования инструмента, который называется тян-тин, вместе с красками и горячим воском, для создания картин на шелке. Говард изобрел электрическое устройство, которое позволяло ему контролировать контуры узора - от тонкости кончика пера до ширины в четверть дюйма. Он также начал продавать фантастические рассказы и детективные истории в «Вирд тейлз», «Детектив фикшн уикли» и «Эстаундинг сториз», но под разными псевдонимами из-за опасений редакторов, что два разных Уондри могут запутать читателей. Прежде чем вернуться в Нью-Йорк, осенью 1934 года я сел на поезд в Оберн, штат Калифорния, и провел неделю с Кларком Эштоном Смитом, став таким образом вторым человеком, лично дружившим с Лавкрафтом и Смитом[2]. Престарелые родители Смита все еще жили в старом доме на склоне холма за пределами Оберна; и вместе со Смитом я посетил семейство Салли, Хелен и ее овдовевшую мать, в Оберне, и во время прогулки мы все сделали снимки, которые все еще находятся в моих архивах. Затем я вернулся в Нью-Йорк морем, по Пенсильванской линии «Панама-Тихий океан». В Нью-Йорке я нашел квартиру, достаточно большую для нас с Говардом, по адресу 155 Вест, 10-я улица. Я уведомил Говарда, который затем приехал в Нью-Йорк, и мы делили квартиру в течение следующего года; мы оба писали рассказы для журналов.

Однажды летом 1935 года, когда я принес Тремейну свой новый рассказ, он спросил меня, есть ли у меня научно-фантастический роман, который можно разбить на три части и выпустить с продолжением в трех номерах «Эстаундинг». Он сказал, что ему срочно нужен такой роман, что в журнале есть свободное место, но его нечем заполнить. Я сказал ему, что у меня нет работы такого объема, но недавно я прочитал два новых и выдающихся коротких романа Лавкрафта. Тремейн спросил меня, не напишу ли я Лавкрафту и не узнаю, не проданы ли еще эти произведения. Я написал такое письмо в тот же день, но я боялся, что Лавкрафт не пришлет мне рассказы, если я расскажу ему о своих намерениях; и я просто сказал, что мне не терпится прочитать рассказы снова, и у меня есть новый знакомый, который тоже хочет их прочитать. Лавкрафт прислал мне два машинописных текста, «В горах безумия” и «Тень вне времени”, с обратной почтой, и я быстро отнес их в офис Тремейна. Потребность в этих текстах была настолько велика, что Тремейн просто спросил меня, достаточно ли научных теорий в более объемном произведении из двух, «В горах безумуия” (оно было как раз подходящего объема, чтобы разбить текст на три части); в ответ на мое заверение, что обе истории основаны на солидном научном фундаменте, Тремейн выписал чеки за обе истории, даже не читая их. Он спросил, следует ли выписывать чеки мне, чтобы я мог вычесть гонорар агента, но я отказался. Я сказал, что действую исключительно как друг и не собираюсь никогда становиться агентом; я попросил Тремейну отправить чеки непосредственно Лавкрафту. Это было сделано, и так быстро, что Лавкрафт был поражен, получив оплату за два рассказа за день до того, как до него дошло мое письмо с объяснениями. В ответ он спросил меня, следует ли прислать мне гонорар агента в благодарность за мои усилия, но я снова отказался и написал в ответ, что просто действовал как друг,  потому что хотел увидеть оба романа в журнале, где я мог бы читать их снова и снова. Это был совершенно необычный и неортодоксальный метод обращения с литературной собственностью, но мне это удалось благодаря моей продолжающейся дружбе как с Лавкрафтом, так и с Тремейном[3]. Чеки принесли Лавкрафту неожиданный доход в размере 700 или 800 долларов и позволили ему осуществить мечту всей жизни – посетить и изучить исторические колониальные места в Чарльстоне, штат Южная Каролина, а затем отправиться в Данидин, штат Флорида, чтобы провести зимние месяцы с Р. Х. Барлоу и его родителями, которые состояли в дальнем родстве с 6-м или 7-м кузенами Лавкрафта. Во время этого продолжительного отпуска Лавкрафт использовал мои комнаты на 155 Западной 10-й улице в качестве своей временной штаб-квартиры в Нью-Йорке, занимая свободное помещение и передавая свою почту на мое попечение, как во время поездки в Чарльстон, так и по возвращении из Данидина. Мой брат женился на Констанс Коулсток, и у них тогда была своя квартира. На вечеринке, которую Говард и Конни устроили для Лавкрафта, гость увидел много рисунков Говарда, сделанных пером и чернилами, а затем в письмах к различным корреспондентам назвал Говарда величайшим гением фантастического искусства, которое создал мир[4]. Выдержки из этих писем включены в предстоящий V тому «Избранных писем» Лавкрафта; в «Аркхэм-хауз» уже вышли тома I, II и III.

В 1937 году я был в гостях в Сент-Поле, когда мой брат Говард сообщил о смерти Лавкрафта. Я немедленно отправил письмо Дерлету и предложил собрать книгу рассказов Лавкрафта и попытаться найти издателя. Дерлет также получил известие о смерти Лавкрафта от Говарда и написал мне то же самое предложение, наши письма пересеклись в пути по почте. Затем я написал Дерлету, предлагая, чтобы мы также начали собирать и копировать все возможные письма Лавкрафта; я был убежден, что слава Лавкрафта в конечном итоге будет основана и на его письмах, и на его рассказах, я считал Лавкрафта, вероятно, величайшим из всех авторов эпистолярных произведений в англо-американской литературе, и, насколько мне было известно, Дерлет, Говард, я, Фрэнк Б. Лонг, Кларк Эштон Смит, Хелен Салли и две тетки Лавкрафта, миссис Кларк и миссис Филлипс-Гэмвелл, с которым я познакомился во время моих визитов к Лавкрафту в Провиденс, сохранили все письма, когда-либо полученные от Лавкрафта, и очень вероятно, что многие или большинство других его корреспондентов сохранили письма Лавкрафта. Дерлет согласился и попросил меня уведомить всех корреспондентов и друзей Лавкрафта о нашем общем проекте. Это я и сделал. Лавкрафт назначил Р. Х. Барлоу своим литературным душеприказчиком, и мы получили от Барлоу письменное разрешение на публикацию и авторские права на рассказы, письма, стихи Лавкрафта и т.д. Лавкрафт также дал особое разрешение использовать все идеи рассказов, сохранившиеся в его записных книжках, и использовать всю мифологию Ктулху шести лицам, включая Кларка Эштона Смита, Фрэнка Б. Лонга, Дерлета и меня. Сам я, однако, никогда не пользовался этим разрешением.

В 1938 и 1939 годах Дерлет совершил две поездки в Нью-Йорк, во время которых его развлекали в своей квартире Говард и Конни; он познакомился с такими членами «старой банды” Лавкрафта, которые все еще оставались в городе, включая Лонга и Лавмена. Я сопровождал Дерлета в офис книжного издательства «Скрибнерс», где мы поговорили с Биллом Вебером о возможности издания. Вебер сказал нам, что «Скрибнерс» решил отказаться от омнибуса Лавкрафта, который мы назвали «Изгой», по тем же причинам, что и «Даттонс» десять лет назад. Я сопровождал Дерлета в Провиденс, где мы посетили дом Лавкрафта и навестили миссис Гэмвелл. Барлоу уже вывез большую часть литературных произведений Лавкрафта, включая его записные книжки, полную подборку «Вирд тейлз» и фантастические книги из его библиотеки, а также все еще не переплетенные листы из «Дома, которого все избегали». Однако все еще оставались рукописи ранних работ Лавкрафта по астрономии, другие юношесике произведения и связанные с ними памятные вещи. Мы сказали миссис Гэмвелл, что уже начали сдавать материалы Лавкрафта в Библиотеку Джона Хэя при Университете Брауна в Провиденсе, включая письма Лавкрафта; корреспонденты, которым письма принадлежали, согласились сдать их на хранение и не требовали обратно после того, как мы скопировали тексты. Миссис Гэмвелл согласилась передать все материалы в Библиотеку Джона Хэя. Мы отправились туда, поговорили с библиотекарем и убедились, что Библиотека будет рада и впредь сохранять материалы Лавкрафта.

После отказа «Скрибнерс» «Изгоя» отвергли в издательстве «Саймон и Шустер». Отчет Дерлета о наших усилиях можно найти на страницах 1-4 его предисловия к «Тридцати годам «Аркхэм-хауз»; книга опубликована издательством «Аркхэм-хауз» в 1970 году. Когда Дерлет написал мне о своей идее издать книгу самостоятельно, я отправился в Саук-Сити, и мы подробно обсудили эту тему. Нам нужно было название, и я предложил различные сочетания частей наших фамилий, такие как «Дер-Уон” и «Уон-Дер”, но эти варианты мало привлекали нас. Затем мы подумали о том, что можно использовать названия из мифологии Ктулху, включая само имя «Ктулху”, но название казалось слишком сложным. Затем мы попытались найти в рассказах Лавкрафта название места, и оба одновременно ухватились за «Аркхэм” и добавили «Хауз” только потому, что нам понравилось звучание и внешний вид слов «Аркхэм-хауз”. Несколько лет спустя Дерлету пришла в голову блестящая идея добавить знак или эмблему, и он сделал это, изобразив маленький дом с привидениями, который впоследствии стал торговой маркой и настоящим знаком качества в мире книг фэнтези. Мы обсуждали, где будет располагаться новая фирма, в Сент-Поле или Саук-Сити, но сошлись на Саук-Сити, потому что Дерлет как раз начал строить дом куда большей площади, чем апартаменты Уондри в Сент-Поле. Я хорошо знал печатные и издательские фирмы Сент-Пола, но помнил о высокой оценке, которую дали в редакции «Уэбб Паблишинг» издательской компании «Джордж Банта» из Менаши, Уайз. Мы с Дерлетом поехали в Менашу и осмотрели производство «Банты», объяснили наш проект, и таким образом появилась фирма «Аркхэм-хауз»; ее история началась с публикации «Изгоя и других» Г. Ф. Лавкрафта; книга была составлена и защищена авторскими правами Августа Дерлета и Дональда Уондри в 1939 году. У нас были канцелярские принадлежности, напечатанные на фирменном бланке фирмы: ««АРКХЭМ-ХАУС», директора Август Дерлет и Дональд Уондри», и некоторые письма Дерлета, отправленные мне в 1939-1945 годах, были написаны на этом бланке. Я сказал Дерлету, что, если новая фирма преуспеет, я надеюсь найти жилье в Саук-Сити и там писать и редактировать сочинения Лавкрафта.

С 1939 по 1941 год я оставался в Сент-Поле, время от времени ездил в Саук-Сити, где наблюдал за строительством дома Дерлета. Нацистско-гитлеровские вторжения в Польшу, Францию и Россию сделали военную службу неизбежной, и меня призвали в армию в марте 1942 года. Поскольку мое будущее было неопределенным, я сказал Дерлету, чтобы он оставил себе всю прибыль от «Изгоя», от второго омнибуса Лавкрафта, «За стеной сна», который мы готовили к печати, и от любых других сборников Лавкрафта или других изданий, включая письма Лавкрафта – он мог сохранить деньги либо использовать для оплаты типографских расходов за копирование писем, либо для финансирования публикации других томов Лавкрафта, либо для обеспечения непрерывного функционирования «Аркхэм-хауз». Мой отец умер в День благодарения в 1942 году, когда я служил в лагере Адэр, штат Орегон, и я получил срочное увольнение домой. Кроме того, в 1943 году мне удалось получить длинный отпуск на выходные, который позволил мне поехать в Оберн, штат Калифорния, и посетить Кларка Эштона Смита; а в конце 1943 года я получил положенный ежегодный отпуск, который позволил мне посетить Саук-Сити и Дерлета. Он сказал мне, что тираж «Изгоя» разошелся, и я немедленно отправил ему 80 оставшихся экземпляров из 100, которые я первоначально выкупил, и их использовали для выполнения заказов, пока была возможность.

В 1944 году меня перевели в лагерь Шелби, штат Миссисипи, и мое подразделение готовилось к переводу за границу. Я получил еще один отпуск домой, но сначала я остановился в Саук-Сити, и Дерлет попросил меня составить сборник рассказов для «Аркхэм-хауз». Это мне удалось сделать, и в 1944 году я передал ему для публикации сборник «Глаз и палец». Я сказал ему, что в случае, если я погибну на войне, он должен забрать себе всю прибыль за «Глаз и палец» и продолжать проекты изданий Лавкрафта и «Аркхем-хауз» как исключительно свои.

Мое подразделение, 65-я пехотная дивизия, было отправлено во Францию в декабре 1944 года, включено в 3-ю армию генерала Паттона и вступило в бои в юго-восточной Германии и Австрии, где мы встретились с наступающими русскими в городе Шмидинг, В ноябре 1945 года мое подразделение вернули в США, и я получил документы об увольнении и Почетное военное удостоверение.

Когда я вернулся в Сент-Пол, я обнаружил, что мой брат Говард и его жена Конни разошлись, и впоследствии они официально развелись. Я совершил несколько поездок в Саук-Сити в 1946 и 1947 годах, и в 1947 году мы с Дерлетом сочли разумным совместно получить авторские права на все рассказы Лавкрафта, которые были опубликованы в различных выпусках этого журнала. Это было сделано. В 1947-1949 годах я снова был в Нью-Йорке и писал для журналов фирмы «Национальные комиксы», после случайной уличной встречи со старым другом прежних научно-фантастических лет в Нью-Йорке Мортом Вайзингером, который стал главным редактором примерно восьми или десяти изданий фирмы.

В начале 1950 года моя мать перенесла серьезную операцию, и я вернулся в Сент-Пол. Моя мать выздоровела, и в ноябре 1950 года я сначала поехал в Саук-Сити, чтобы повидаться с Дерлетом, затем отправился на запад в Оберн, где снова встретился с Кларком Эштоном Смитом и пригласил его на ужин в День благодарения, а затем поехал в Лос-Анджелес. Я поддерживал обширную переписку с моим братом Говардом, который в то время находился в Сент-Луисе. Я сохранил все его письма, большая часть которых в настоящее время редактируется для публикации в «Аркхэм-хауз»[5]. В феврале 1952 года Говард присоединился ко мне в Лос-Анджелесе, чтобы провести десять дней в моей квартире, после чего мы поехали в Техас, в Мексику и обратно в Сент-Пол. Летом 1952 года мы с Говардом оба отправились в Нью-Йорк, где я отнес некоторые из его работ в Музей современного искусства, пытаясь заинтересовать чиновников его художественными достижениями, но снова потерпел неудачу.

В конце 1952 года мой брат Говард, моя мать и моя сестра были госпитализированы в одно и то же время с серьезными заболеваниями, которые требовали срочного операционного вмешательства. В конце концов все трое вернулись домой, и я смог поехать в Саук-Сити. Затем мы с Дерлетом направились в Барабу, в адвокатскую контору старого судьи Хилла[6], где подписали соглашение, засвидетельствованное и нотариально заверенное, определяющее все авторские права на наследие Лавкрафта, согласно которому тот из нас, кто переживет другого, получает полное право собственности на авторские права.

Дерлет вторично посетил Сент-Пол в 1947 году, остановившись в нашем доме в качестве гостя. Он попросил мой роман, и я пересмотрел старую и незаконченную работу, которая была опубликована издательством «Аркхэм-хауз» под названием «Паутина острова Пасхи» в 1948 году. Дерлет также напомнил Говарду, что в 1944 году он попросил у Говарда сборник рассказов, но никогда не получал ничего, кроме списка возможных названий. Дерлет видел Говарда в последний раз, так как Говард был снова госпитализирован с очередным сильным расстройством в августе 1956 года и умер в начале сентября.

Август Дерлет совершил еще одну поездку в Сент-Пол в 1957 году, прочитав серию лекций в Университете Миннесоты, и он снова был гостем нашего дома в течение недели, как и его водитель Элис Конджер, которая также стала моей давней подругой после моих многочисленных и зачастую продолжительных визитов в Саук-Сити. Я сказал Августу, что все еще надеюсь перевести свое писательское и издательское дело в Саук-Сити, но не могу сказать, когда, учитывая ухудшающееся здоровье моей матери и сестры, а также тот факт, что в завещании Говарда я был назначен его душеприказчиком, и я все еще занимался сортировкой накопленных за всю его жизнь записных книжек, дневников, папок, журналов и других литературных и художественных произведений.

[1] Это был уже второй переезд Говарда в Нью-Йорк

[2]Уондри забыл об Э. Хоффмане Прайсе.

[3] Воспоминания Уондри противоречат сведениям Джулиуса Шварца, который, по его словам, продал оба произведения. Разгадку предложил С. Т. Джоши в своей книге о Лавкрафте: оба, независимо друг от друга, продали Тремейну по одному произведению Лавкрафта почти одновременно. 6 ноября 1935 года в письме отцу Дон излагает эту историю. Уондри продал «Тень вне времени» (280 долларов гонорара), а Шварц – «В горах безумия» (350 долларов; комиссия менее 35 долларов).

[4]«Избранные письма», том 4, с. 341.

[5] «Круг пирамид» (не издано).

[6] Джеймс Хилл был адвокатом Дерлета; Форрест Хартманн позднее стал партнером в его фирме.

 

Ф. Марион Кроуфорд был плодовитым писателем – и очень популярным. Его «светскими» романами зачитывалась публика по обе стороны Атлантики. Но в истории литературы остались лишь немногие книги Кроуфорда, принадлежавшие к другим жанрам, книги, которым сам автор как будто не придавал особого значения и которые не считал успешными… Однако именно этими книгами до сих пор восторгаются знатоки weird fiction – и, кажется, эти книги заслуживают самых высоких оценок…

Фрэнсис Марион Кроуфорд родился 2 августя 1854 года в Италии, в Баньи ди Лука. Его отец, Томас Кроуфорд, американец ирландского происхождения, был скульптором. Мать, Луиза Уорд Кроуфорд, приходилась сестрой Джулии Уорд Хоу, знаменитой аболиционистке и феминистке. Томас Кроуфорд умер вскоре после рождения сына, и его супруга сочеталась браком с американским художником Лютером Терри.

Необычное имя Кроуфорда объясняется тем, что его назвали в честь богатого родственника, генерала Фрэнсиса Мариона. Будущий писатель учился в Америке, в Массачусетсе, в школе Св. Павла, и в Гарварде; но основное образование получал в Европе. Список учебных заведений, которые он посещал впечатляет: Тринити-колледж в Кембридже, Гейдельбергский университет, Римский университет. Кроуфорд до самой смерти оставался американским гражданином, называл Америку своим домом, но казался настоящим европейцем, космополитом, говорящим на многих языках. И это позднее повлияло на восприятие романов писателя и в Европе, и в Америке.

Чтобы изучать, а позднее и преподавать санскрит, Кроуфорд в 1879 году отправился в Индию. В течение двух лет он редактировал газету в Аллахабаде. В Индии он заинтересовался оккультизмом и различными восточными практиками – однако в Индии же стал католиком (приверженность римско-католической церкви Кроуфорд сохранил на всю жизнь. Вдобавок в Индии он задумал и вчерне написал свой первый роман, «Мистер Айзекс». Эта история о гипнотизме и суевериях вышла в свет в 1882 году, после того, как Крофорд в течение года занимался писанием статей и рецензий на заказ в Нью-Йорке и Бостоне. После успеха первой книги он вернулся в Италию, где и проживал до конца жизни; впрочем, в последние годы жизни на зиму он приезжал в Нью-Йорк. Популярность в каком-то смысле и погубила Кроуфорда – в 1898 году он совершил лекционный тур по всей Америке, здоровье его было подорвано этим напряжением; началось заболевание легких, которое позднее и свело романиста в могилу. Он умер 9 апреля 1909 года.

В 1884 году, в Константинополе, Кроуфорд сочетался браком с Элизабет Бирден, дочерью генерала Гражданской войны. У супругов было четверо детей: два сына и две дочери. На Вилле Кроуфорд в Сорренто писатель вел идиллическое существование в окружении родных и близких; светской жизни он чуждался, будучи человеком довольно скромным (это помешало музыкальной карьере – у Кроуфорда был прекрасный голос, и он даже подумывал о том, чтобы стать профессиональным певцом). Информация о светском обществе, которую Кроуфорд получал от своих близких, использовалась в романах для создания убедительного фона. Однако бесполезно искать прототипов конкретных героев – Италия и Америка у Кроуфорда равно условны, а «светское общество» предстает во всем своем многообразии и изменчивости.

Кроуфорд внешне был очень эффектен: шесть футов два дюйма, хорошо сложен, с золотистыми волосами в молодости и невинным восторгом от собственной внешности. Он знал с полдюжины искусств и ремесел, от фехтования до кузнечного дела; он мог приложить руку ко всему и все делал хорошо. Он любил театр и радовался постановкам по мотивам романов.

Кроуфорд был прежде всего романтиком и романистом. Его книги отличались сложными, запутанными сюжетами, но яркие характеры и точные детали обстановки были гораздо важнее. Кузина писателя, Мод Хоу Эллиот, отмечала, что он «был похож на хамелеона; он вбирал цвет своего окружения и сам красился в этот цвет.» Хью Уолпол называл его «первым и последним настоящим рассказчиком.» Уида (Луиза де ла Раме), возможно, самая проницательная из его критиков, бессознательно указала на главную слабость, а также на силу писателя, сказав, что он «всегда присутствует в своих книгах». Автора в них всегда слишком много. Двоюродный брат писателя заметил: «Паршивые овцы Кроуфорда очень черные, его герои – герои большого стиля... Так он видел людей. В реальной жизни он либо любил, либо страстно ненавидел. Его разум был подобен зеркалу. В нем он чаще всего видел свое собственное лицо».

Его книги с самого начала пользовались популярностью и приносили доход, но экстравагантность, щедрость и любовь к роскоши заставляли писателя усердно (даже слишком усердно) работать; Кроуфорд писал 5000 слов в день, выпуская не менее двух романов в год; так он работал почти до самой смерти, и количество не могло не пойти в ущерб качеству… Таланты, которым был в изобилии наделен Кроуфорд, тратились на пустяки, и за покровом живости и живописности скрывалась пустая, примитивная философия. Критики становились все суровее, самоповторы – заметнее, герои – стереотипнее. И после смерти писателя книги Кроуфорда почти сразу же вышли из моды; особенно это касалось популярных итальянских романов: «Сарацинеска», «Сант-Льяно» и «Дон Орсино»; последний успех был связан с романом, вышедшим сразу после смерти Кроуфорда, «Белая сестра» (книга неоднократно экранизировалась).

И даже оккультные книги Кроуфорда не вызывали особого энтузиазма. Артур Мэйчен в трактате «Иероглифика» так написал о «Мистере Айзексе»: «В определенном смысле это «чудесная книга», ввиду того, что в ней содержится описание событий, далеких от повседневного опыта; но достаточно прочесть книгу, чтобы убедиться, что автора не озаряло незримое вдохновение. Можно обнаружить некоторое знакомство с теософской «литературой», но не различить самого тусклого отблеска «иных вещей». Иные вещи? Ах да, это еще один синоним; но кто может дать точное определение неопределимого? Иногда оно сокрыто в птичьем пении, иногда – в запахе цветка, иногда – в суматохе лондонских улиц, иногда – в глубинах огромных пустых холмов. Некоторые из нас ищут «иное», с величайшей надеждой и полной уверенностью, в церковных песнопениях, другие обретают его в звуках музыки, в колорите картин, в сверкающих формах скульптур, в медитациях о вечной истине».

Однако постепенно стало ясно, что достижения Кроуфорда не имеют никакого отношения к «модным» романам. Исключительно важной для самого писателя была арабская фантазия «Халед», в которой мир «1000 и 1 ночи» становится своего рода магической реальностью, а превращения и чудеса складываются в удивительную мозаику, которая превосходит многие известные «ориенталистские» сочинения.

Готические элементы обнаруживаются не только в таинственных романах вроде «Грифенштейна», но и в исторических произведениях («Зороастр» и особенно «Пражская ведьма»), где прошлое становится пугающим и тревожным миром; нечто подобное совершила в своей исторической прозе Марджори Боуэн, тоже приблизившись к литературе ужасов.

И конечно, особое значение приобрели новели Кроуфорда, составившие посмертный сборник «Странствующие духи» (один рассказ, «Посланник короля», в эту книгу не вошел и долгое время не переиздавался). В своей статье 1929 года «Некоторые замечания по поводу рассказов о привидениях» М. Р. Джеймс высоко оценил сверхъестественную фантастику Кроуфорда. Джеймс заявил, что «Марион Кроуфорд и его ужасная история о «Верхней койке», которая (наряду с «Черепом, который кричал») является лучшей в его собрании сверхъестественных историй, занимает высокое место в ряду историй о привидениях». Рассел Уэйкфилд в эссе об историях о привидениях назвал «Верхнюю койку» Кроуфорда «самым лучшим» из таких рассказов. Но сочинения Кроуфорда мы вряд ли можем назвать антикварными; напротив, они скорее «современны» - в том смысле, в каком современны лучшие рассказы Э.Ф. Бенсона. И сегодня лучшие книги Ф. Мариона Кроуфорда возвращаются к нам.

 Первый (и, как некоторые считают, лучший ) опыт Дональда Уондри в жанре weird fiction

Рассказы был напечатан в первом номере журнала У. Пола Кука "Recluse" - на соседних страницах опубликовано эссе Лавкрафта "Сверхъестественный ужас в литературе", а также произведения С. Лавмена, Ф.Б. Лонга и К. Э. Смита. Но рассказ Уондри рядом с ними не затерялся - текст и сейчас вызывает заданные автором эмоции. И он очень даже weird...

Сон: фрагмент

Весь день, в сумеречном сиянии зеленого солнца, которое пылало на мрачном небе, он пересекал выжженную и почерневшую пустошь в поисках Ломы. Весь день он шел по мертвой и совершенно безжизненной земле, и когда зеленое солнце село, он еще не покинул этой земли. Но когда солнце садилось, его умирающее изумрудное сияние на мгновение осветило какой-то лес далеко впереди. И путник направился туда.

Ночь вокруг него сгущаласьпо мере того, как садилось солнце, странныесумерки сменялись темнотой, а темнота превращалась в черный мрак, который смыкался над землей. Но странник не останавливался; он шел к лесу, ведомый тусклыми и незнакомыми созвездиями звезд, которые холодно и бело горели в небе над ним.

Долгое время он шел сквозь густую тьму, все время приближаясь к лесу, таившемуся впереди, и только когда он преодолел больше половины пути, темнота слегка расступилась, и огромное кроваво-красное солнце поднялось с восточного неба и бросило на землю мертвенно-бледное, искаженное сияние. Светило неслось по небу огромными скачками, окруженное разноцветным потоком спутников. Воздух застыл, тяжелый и затхлый, и в неземном свете красного солнца, казалось, все вокруг сочилось мириадами капель крови. Земля, прежде выжженная, приобрела пустынный вид и казалась совершенно безжизненной, как будто красная гниль проползла по ее камням и песку.

Странник продолжал идти, и он почти достиг леса, когда мчащееся вперед красное солнце опустилось со всеми своими спутниками. Но со всех сторон, с каждого из далеких горизонтов, взмыла вверх орда извивающихся комет, и истерзанный свод оживили зубчатые полосы света, беспорядочно и бесцельно несущиеся от горизонта к горизонту.

Сырой и темный лес вырисовывался впереди; справа и слева он тянулся бесконечной линией, пока не исчезал и не скрывался в далеком мраке. Странник бросился вперед. Через мгновение он уже пробирался сквозь гигантские деревья, которые поднимались все выше и выше. Темнота сгущалась и сгущалась по мере того, как ветви деревьев переплетались все теснее и теснее, пока небо окончательно не скрылось от взглядапутника, а угрюмые ветви не образовали прочную крышу над его головой. Он то скрывался в толще леса, то выбирался наружу, минуя сухие стволы, которые поднимались вокруг, и все время, пока он продвигался вперед, они становились все гуще и гуще. Появились лианы. И со всех сторон черного леса он слышал, как что-то хихикает в темноте; снова и снова до него доносился слабый шепот, и иногда он видел тени, выглядывающие из-за стволов деревьев. Неподвижный воздух наполнился тысячей звуков свистящего шепота, слабо стонавшего по всемулесу.

Но он продолжал идти вперед, и перед его глазами всегда стояло видение гибкой и стройной красоты потерянной Ломы. И ползучие растения становились все гуще и гуще, пока ему не пришлось продираться сквозь них, пока, наконец, он не вытащил огромный меч, висевший на боку, и не прорубил себе путь. И каждая лиана, которую он рубил, громко кричала, и с отрубленных концов капало мягкое, теплое вещество... Лес внезапно стал зловещим и губительным. Зловещие лианы коварно обвились вокруг его ног, и на всем протяжении его пути завывания все усиливались, заставляя лес откликаться волнами дьявольских звуков. Снова и снова толстые лианы цеплялись за него, как длинные когти какой-то огромной и волосатой руки. И когда он резал их, они выли, как изувеченные дети... Он еще быстрее рванулся вперед, и ветви еще сильнее хлестнули его. Его лицо покрылось царапинами и кровью от ударов ветвей, которые рвали его одежду и плоть и обвивались вокруг тела. Он отбился от них и, пошатываясь, пошел дальше.

И вдруг земля под ногами стала влажной. Он остановился - как раз вовремя. Ибо перед нимтянулась обширная, скользкая топь, простиравшаяся до тех пор, пока не исчезала в ночи впереди и по обе стороныот леса. Она начиналась у самой опушки, и даже по краю леса, тут и там, стояли сухие мертвые деревья, а местами лежали, гнилые,наполовину затопленные бревна. Насколько хватало глаз, направо и налево, болото простиралось в бесконечность. Он на мгновение задумался; он снова посмотрел на бревна, пни и редкие не поваленные деревья, которые поднимались через равные промежутки. Затем он бросился вперед.

Какое-то время идти было легко. Он шел по огромным стволам деревьев, лежавшим в иле, или перепрыгивал с пня на пень, или плавал через участки стоячей воды, покрытые светящейся зеленой слизью. Иногда он тащился по грязи, которая издавала хриплый всасывающий звук, когда он вытягивал ноги... казалось, будто здесь кормится стаяупырей. Раз или два ему показалось, что над головой промелькнула тень,широкая тень, как будто мимо пронеслось какое-то огромное ночное существо.... Он вздрогнул и споткнулся.

И он вышел на открытое пространство, покрытое коричневой грязтю. Не думая, он нырнул и поплыл вперед. Вся поверхность мгновенно ожила миллионами миллионов извивающихся фигур, которые роились в адском движении. Шипящие змеи убрались с его пути и оказались по обе стороны; холодные гадюки скользили по его спине и шее и извивались, как жирные черви в туше животного. Он нырнул под воду и плавал так долго, как только мог. Когда он поднялся, вода покрылась рябью от нарастающих волн, и огромные стаи змей заметались со всех сторон. Воздух испуганно задрожал в одном могучем шипении, которое исходило от собравшихся орд.

Когда, наконец, вода окончательно превратилась в грязь, и путник выбрался на гниющее бревно, он долго лежал, восстанавливая силы. Бурлящая масса рептилий постепенно утихла, а когда он снова двинулся в путь, все пропало. Наверху кометы покинули небо, и небеса стали пустыми и абсолютно безжизненными в ужасной черноте.

Час за часом он бороздил грязные болота и склизкую воду. От зловонных запахов этого места у него через некоторое время закружилась голова, но он продолжал бороться. Иногда он думал о том, чтобы выбросить меч, который тяжело и неуклюже висел у него на боку, но путник не расставался с оружием. Он не знал, с кем может встретиться.

Должно быть, он прошел много лиг, прежде чем неожиданно выбрался из болота. Он стоял на твердой земле, но лес кончился. Он лег на землю, чтобы дать отдых своему усталому телу, и беспечно оглянулся на болото. Откуда-то издалека донесся дрожащий вздох; пока он смотрел, что-то гигантское и ужасное поднялось из глубин и поднялось вверх. А на вершине парящей громады он увидел раскачивающуюся из стороны в сторону голову с одним огромным глазом, слепо поблескивающим в середине.

Через мгновение он уже был на ногах и бежал вперед, пока болото и чудовище не скрылись в сгущающемся мраке позади.

Земля была ровной и покрытой высокой травой или сорняками, которые мягко шелестели. И мягкий ночной ветерокначал усиливаться, издавая прерывистые вздохи и перешептываясьс травой в тростниковом шелесте. Жалобная музыка смутно доносилась из звучащей темноты, бесконечно мрачная, состоящая из странных, неясных гармоний и песнопений одиночества, как будто сама падшая страдаюшая душа плыла через камыши. Когда он проходил мимо, со всех сторон доносились ритмичные звуки, низкие и неуловимые, словно скорбная литания шепчущей травы. Вся равнина, казалось, плакала при его уходе, и его охватило желание помчаться по бездорожью и заглушить плач травы. Но перед его глазами вставала призрачная, нездешняя красота его Ломы: в одну страшную секунду звуки слились воедино и стремительными волнами устремились в кромешную тьму. И равнина была как нечто, прожившее отведенный срок и умершее.

Извилистым и трудным стал его путь вскоре после этого, когда равнина резко оборвалась у гряды холмов. И как только он оказался среди них, темнота снова начала светлеть. К тому времени, когда он пересек холмы, бледная, огромная луна пересекала небо, как разлагающееся существо, которое бежало, спасаясь из чуждых, черных глубин небес. Она отбрасывала бледный свет, болезненный и смертельный, на всю землю; его бледные лучи подчеркивали силуэты тощих деревьев на фоне неба; он покрывал мягким и толстым слоем белой гнили все, к чему прикасался. И в мертвенной бледности этого света странник казался ходячим трупом. Безымянный страх начал прокрадываться в его душу, и он быстрее пошел к горам, возвышающимся за холмами. Абсолютное одиночество и тишина воцарились над унылой пустошью. Земля, которую пересек путешественник, слабо светилась далеко позади, но он ни разу не обернулся, чтобы взглянуть на небосвод, но все было совершенно безмолвно и пустынно, не было ничего, кроме черноты и убывающей на западе луны. Только ровный низкий звук его шагов нарушал ужасающую тишину; все, что простиралось со всех сторон, насколько он мог видеть, словно сговорилось создать у него ощущение мельчайших деталей, затерянных в бесконечности, которая простиралась вверх и наружу, в пустоту над головой.

И по мере того, как странник поднимался по тропе, которая теперь извивалась у подножия гор, скалы и деревья каким-то неописуемым образом начали поглощать падающий на них свет, пока не начали медленно разлагаться. И по мере того, как странник продолжал путешествие, ему казалось, что они изменили свои положения... словно для того, чтобы преградить ему путь. Он коснулся камня. Дрожь страха пробежала по его телу, потому что камень был живым... он дышал, как какая-то чудовищная жаба. Во внезапном приступе гнева странник схватил меч и ударил им по скале. Она была рассечена так, что развалилась напополам. И как только меч коснулся камня, тот издал пронзительный визг. Из его сердцевины высыпало множество червей.... И скалы начали приближаться к нему, как ползучие желеобразные твари, и деревья сдвинулись со своих мест. С трудом переводя дыхание, он взмахнул мечом. Он ничего не мог поделать. Мокрые, холодные твари собирались вокруг него и поползли вверх по ногам... Мертвые ужасы ласкали его плоть...

И в отчаянии он подумал о Ломе: перед его мысленным взором возник образ ее стройного, гибкого тела и полузакрытых мечтательных глаз...

Вздрогнув, он пришел в себя. Скалы и деревья были неподвижны и безжизненны. Луна зашла во всей своей бледной мертвенности.

Несколько часов он бездумно блуждал. Тропа неуклонно поднималась и вилась среди огромных гор, которые возвышались со всех сторон. Воцарилась тьма, но дорога отчетливо различалась.

Только когда он поднялся почти до вершины центрального хребта, мрак снова стал светлее. Перед ним вырисовывался чашеобразный круг гигантов, над которым висело слабое и почти неосязаемое фосфоресцирующее сияние, подчеркивавшее величие огромных и могучих пиков. Но он остановился не для того, чтобы осмотреть сцену; он пошел по тропинке, которая вела через расщелину в чаше к самой глубине впадины.

Свет мерцал повсюду и, когда он проходил мимо, казалось, сгущался. Воздух внезапно наполнился неописуемым предчувствием. Как будто прибытия странника здесь ждали.

Дойдя до середины чаши, он остановился, а когда остановился, все началось. Медленно дрейфующее свечение ожило и устремилось к стенам гор волной, сметающей все на пути. Там огромное пятно света собралось и сгустилось, и вокруг него, в большом круге, появилась низкая, бегущая линия пламени. Через мгновение круг был завершен, и свет поднялся вверх. Почти прежде, чем странник успел пошевелиться, твердая стена холодного сияния вспыхнула вокруг него, поднимаясь огромными волнами.

И весь свет был пламенем, и все пламя было золотом.

И вот послышался звук, слабый звук, похожий на стон далеких вод, в то время как все выше, выше, выше поднимались по кругу жидкие волны света.

И весь свет был пламенем, и все пламя было багрянцем.

И отдаленный стон становился все громче и громче, поднимаясь в нарастающем реве могучих воюющих морей. Свет начал сходиться воронкообразным сводом над его головой, увлекая за собой все более густые волны.

И весь свет был пламенем, и все пламя было зеленью.

Титаническая волна заполнила воздух, оживая в ускоряющемся движении, и раздался громовой рев, как будто все миллиарды миллиардов вод всех миров прогремели с уничтожающим пространство грохотом, засасывая раскалывающиеся звезды в бездну. И запертое пламя наверху начало вращаться, пока не закружилось яростно и смятенно в искривленном вихре меняющегося сияния.

И весь свет был пламенем, и все пламя было чернотой.

И громадный и ужасный вопль безводных и безбрежных бурь с ревом и оглушительным грохотом устремился к воронке. Воронка внезапно расширилась и удлинилась, а затем расступилась, образовав водоворот вокруг огромной пустоты, которая вела в открытый Космос. Далеко вверху чернота неба двигалась и текла могучими реками черного цвета, которые бешеными змеями стремились к воронке.

Путник стоял, ошеломленный и оглушенный страшным громом мятущихся в пространстве ветров и необоримыми силами, бушующими в дикой ярости вокруг. И инстинктивно он закричал:

“Лома! Лома!”

Пламя сомкнулось в едином порыве. Одним огромным, сплошным огненным столбом оно взмыло вверх. Путник проследил, как оно возносится на многие лиги, становясь все длиннее и сильнее. И ему показалось, что вокруг вершины огненного столпа появилось еще более яркое сияние, и там появилось… нечто.

“Лома! Лома!”

Все завывающие ветры хлынули вниз и бросились в стороны, кружась вокруг столба пламени, окружая его стремительной чернотой. Он попытался пошевелиться, но не смог. И все-таки, казалось, ждали только его, и вся колонна застыла на пронзительном ветру, словно в ожидании. Они ждали… ждали…

Но он не двинулся с места.

И башня пламени, которая на мгновение замерла, взмыла вверх, в вечную черноту над головой. Но странник стоял неподвижно. И грохочущие, безумно несущиеся порывы ветра мстительно неслись вниз и окружали него. Он чувствовал себя раздираемым миллионом потоков, борющихся, разбивающихся волн; и шум всех огромных морей наполнял его уши. И он споткнулся, сметенный суровым, порывистым ветром.

“Лома! Лома!”

Но поднимающиеся ветры помчались вверх вслед за летящим столбом пламени. Далеко вверху он увидел живой поток огня, который устремился наружу. Вокруг него кружились и крутились воронки взрывов, и все вокруг стало черной бесконечностью кричащей тьмы, которая мчалась за струящимся пламенем.

“Лома! Лома!”

Но ему отвечали только страшные насмешки исчезающих ураганов… шипение могучего моря, которое омывало все более и более далекие берега… умирающее эхо космического шепота, которое исчезало в небытии.

 Судьба детектива из Глазго и его создателя, сочинителя криминальных рассказов и страшных историй - в изложении Брюса Дьюри

«Дик Донован» - псевдоним Джойса Эммерсона Престона Мэддока (28 мая 1842-23 января 1934); этим именем подписано почти 300 детективных и криминальных рассказов и 28 романов, созданных в период с 1889 по 1922 год. Мэддок также сделал успешную карьеру в журналистике; он писал романы; исторические труды и художественные очерки; путеводители и довольно эгоцентричную автобиографию. Отнюдь не подражая Конан Дойлю и Шерлоку Холмсу, вымышленный детектив Мэддока предшествовал сыщику с Бейкер-стрит и какое-то время был столь же популярен. Некоторые из его рассказов появились в «Стрэнде» одновременно с ранними рассказами о Холмсе. Хотя критики считают «Донована» очень важным для жанра детективных историй, истории о нем работы чрезвычайно трудно найти и они почти забыты.

Любопытно, что “Джойс Эммерсон Престон Мэддок” – тоже псевдоним. Мэддок получил при рождении куда более прозаическое имя, “Джеймс Эдвард Престон Мэддок”. Мэддок был во всех отношениях таким же колоритным персонажем, как и его герои; богатый жизненный опыт подпитывал его фантазию. Родившись близ Саутгемптона, Англия, в семье Джеймса Мэддока и Элизабет Престон, он в 14 лет отправился в Индию, чтобы жить со своим отцом, морским капитаном, и попал в самую гущу индийского мятежа; он плавал по Китайским морям и пировал с каннибалами; добывал золото в Австралии, посещал Америку; жил во Франции и Швейцарии; занимал различные журналистские должности (в том числе иностранного корреспондента); основал и/или редактировал ряд изданий; стал отцом восьмерых детей; когда началась Первая мировая война (ему было тогда за 70), стал Специальным констеблем; дожил до глубокой старости и умер в 91 год.

Среди его персонажей были не только Дик Донован, детектив из Глазго, но и агент русской секретной службы Майкл Даневич, Винсент Трилл из Детективной службы, частный детектив Тайлер Татлок и судебный криминалист Фабиан Филд. Сегодня его рассказы ужасов более известны, чем детективные сочинения, благодаря частым переизданиям, и то, что он считал своей “серьезной” художественной литературой и историческими произведениями, целиком и полностью сдано в архив истории литературы.

Мэддок написал более 180 рассказов с участием Дика Донована; эти истории собраны в 14 сборниках (плюс иностранные издания), но писатель использовал тот же псевдоним для других, не связанных между собой работ, по-видимому, потому, что имя “Дик Донован” представляло большую коммерческую ценность, нежели его собственное, хотя сам Мэддок считал детективные рассказы слабыми и уступающими его “настоящим” произведениям, так же как Конан Дойл чувствовал, что Шерлок Холмс затмевает его более серьезные произведения.

Мэддок не был первым писателем, который использовал имя детектива в качестве псевдонима – то же было в историях Хонимена о “Джеймсе Макгоуэне”, и многие наживались на издательском успехе реального Джеймса М’леви, эдинбургского детектива, - но Мэддок вполне мог сделать подобное использование псевдонима базовой жанровой техникой. Позже прием использовали его американские коллеги, такие как Эллери Куин и Хэнк Дженсен.

Результаты Мэддока были, откровенно говоря, ошеломляющими:

• 184 детективных рассказа «Дика Донована»;

• 57 детективных рассказов не о Доноване (но с «Диком Донованом» в качестве автора);

• 12 документальных криминальных историй (не считая Притчарда-отравителя в книге «Наконец-то схвачен!»);

• 37 рассказов ужасов;

• 28 романов, написанных под именем «Дика Донована» (отнюдь не все они были криминальными или детективными)

... и под именем Д. Э. П.  Мэддок:

• 19 романов;

• 3 сборника рассказов;

• 12 исторических сочинений;

• 4 монографии по истории;

• 7 путеводителей;

• автобиография;

• по крайней мере, один антифранцузский памфлет;

• издания «Сэвидж-клаб» (редактор).

Многое было создано, когда Мэддок работал практически с полной нагрузкой на различных журналистских или редакционных должностях. И еще, возможно, существуют другие рассказы Дика Донована, не вошедшие в сборники. В любом случае, по сравнению с этой продукцией одного человека 60 рассказов Конан Дойла о Шерлоке Холмсе кажутся незначительными.

Еще до того, как Холмс появился в печати, Мэддок писал хорошо известные, читаемые и чрезвычайно популярные детективные сочинения под именем «Дик Донован». Первый рассказ о Холмсе «Скандал в Богемии» был напечатан в «Стрэнде» в июле 1891 года, а два предшествующих рассказа вышли в других изданиях в декабре 1887 и 1890 годов. Но самые ранние рассказы Дика Донована публиковались в периодике, прежде чем были собраны в книге 1888 года «Охотник за людьми».

«Донован» впервые появился в «Стрэнде» в июле 1892 года, сразу после окончания первой серии рассказов Конан Дойла о Шерлоке Холмсе. Но Дик Донован предшествовал Холмсу и уже был популярным детективным персонажем, чьи похождения описывали в различных изданиях до того, как первые пятнадцать рассказов появились в книге «Chatto & Windus» «The Man-Hunter: Stories from the Notebook ofa Detective» (1888). «Охотник за людьми» пользовался популярностью и в следующем году вышел в Америке, хотя то, что тамошние читатели знали о Глазго и Лондоне, само по себе представляется загадкой. Возможно, ради заокеанского признания и завоевания более широкой аудитории, Мэддок “де-локализовал” многие из более поздних историй; их действие могло происходить и в Чикаго. За первым сборником последовало еще 13 – в промежутке между 1889 и 1896 годами (плюс сборники реальных преступлений и истории ужасов); это означает, что Мэддок писал по рассказу в неделю, в дополнение к другой работе, включая должность штатного журналиста в Данди.

Отсюда следует, что увлечение короткими детективными рассказами уже прочно укоренилось к тому времени, когда появился Холмс.

Дика Донована, как и Шерлока Холмса, часто считали реальным человеком, и он получал множество писем, в которых его просили проявить детективные способности; в одном письме женщина из Брайтона попросила его проследить за своим мужем.

Редактор «Стрэнда» (Герберт Дж. Смит, который позже женился на старшей дочери Мэддока Дороти, несмотря на то, что был старше ее на 27 лет) использовал Донована в качестве замены Конан Дойла после выхода первой серии рассказов о Холмсе в 1891-92 годах. Рассказы Донована, появившиеся в «Стрэнде» в 1892 году, отличались от обычного канона Донована - три из них довольно шаблонны и сенсационны. Первым, в июле, был «Череп с драгоценностями», в августе за ним последовала «История Кошачьего глаза», в сентябре - «Тайна Черного братства». Четвертым рассказом стала ноябрьская «Комната теней». (В октябрьском номере вышел детектив Гранта Аллена «Великое похищение рубина»).

В примечании, появившемся в «Стрэнде» в конце первого рассказа Донована, говорилось:

Заметим, что в этом месяце не появилось ни одного детектива мистера Конан Дойла, повествующего о приключениях знаменитого мистера Шерлока Холмса. Мы рады сообщить, что в публикации этих рассказов будет лишь временный перерыв. Мистер Конан Дойл сейчас занят написанием второй серии, которая будет начата вскоре. В течение короткого промежутка времени будут опубликованы замечательные детективы других выдающихся писателей».

Редакторы явно понимали, что публика жаждет ежемесячной порции детективов. Примечание к октябрьскому приключению Донована содержало уверения в том, что:

«В следующем месяце появится первое из новой серии Приключений Шерлока Холмса».

***

Из рассказов и книг мы мало что можем узнать о Доноване - человеке. Мэддок позаимствовал имя сыщика из протоколов полицейского суда восемнадцатого века, но нам очень мало известно о характере или происхождении Донована.

Честно говоря, Донован кажется немного аморфным, но это можно объяснить интересами Маддока и смыслом рассказов, который сводится к сюжету и поиску преступника, а не к истории личности главного героя. Дик Донован был средством, чтобы рассказать о событиях от первого лица, а не центром исходного повествования, как это было в случае с Шерлоком Холмсом, Раффлсом, Аланом Квотермейном или Бэтменом. Кроме того, в 1880-х годах не было такого интереса к уголовному изучению внутренних демонов, который очевиден в детективах современных писателей, в романах о Ребусе или Алексе Кроссе. Одного сюжета было вполне достаточно.

С другой стороны, мы знаем, что Донован начал работать полицейским в Лондоне (поначалу в отделении в Ист-Энде), но большую часть своих дел раскрыл в Глазго; что он свободно владел по крайней мере пятью языками; был (как и многие другие вымышленные сыщики) мастером маскировки и опытным агентом, работавшим под прикрытием; что он не стеснялся работать частным сыщиком за плату; что он физически силен и хорошо подготовлен к схватке. Есть противоречивые указания относительно того, является ли он англичанином, шотландцем или ирландцем, поскольку он с легкостью принимает любую из этих версий – и намекает на несколько других. Конечно, это все сюжетные приемы, введенные Мэддоком без подкрепления или объяснения, для дальнейшего развития конкретной сюжетной линии. Непонятно, как и почему Донован изучил столько языков и говорил на них очень бегло и без акцента. И где именно он выработал способность к маскировке, остается загадкой - то же самое касается и Шерлока Холмса, хотя мы отчасти ожидаем и принимаем, что его таинственное, но, по-видимому, занимательное прошлое вполне могло объяснить и такой опыт, наряду со знанием немецкого языка, химии и сигар, которые он продемонстрировал еще в «Этюде в багровых тонах».

В первых двух рассказах («Драгоценный череп», июль 1892 года, и «История кошачьего глаза», август) Донован выдает себя за водопроводчика, священника, французского ремесленника и марокканца. В книге «Наконец схвачен!» он с легкостью принимает облик друга сбежавшего убийцы, родственника несчастной дворянки, упрямого служащего универмага с острова Скай и умеренно жуликоватого немецкого торговца. Если бы Доновану понадобилось сыграть роль опытного альпиниста и разобраться в диалекте пушту, астронавигации или мейсенском фарфоре, Мэддок сделал бы все это, не утруждая себя объяснениями.

Мэддок, очевидно, испытывал склонность к таким элементам, так как один из его героев, Кэлвин Сегг, говорит на еще большем количестве языков куда свободнее, чем Донован, и регулярно получает награды от иностранных правительства.

***

Мэддок, как и Дойл, наделил своего детектива способностью к логическим рассуждениям, но логика или разум редко фигурировали в более сенсационных сюжетах. Как детектив, Донован демонстрирует скорее кропотливую, чем вдохновенную работу, и делает выводы, основываясь на уликах, собранных на месте преступления, или на допросах, а не на полетах воображения. Слишком часто, однако, Донован заранее решает, кто виновен, и начинает оправдывать свое суждение, обычно к смущению начальства, других полицейских, жертв преступления и других действующих лиц. Читатель часто чувствует, что такое отношение (“я же тебе говорил”) может превратить сыщика в какого-то хвастливого педанта. Но, возможно, Мэддок хорошо представлял своих читателей из низшего класса, не столь высоколобых, как читатели Дойла; он полагал, что публике не понравится расстроенный и сбитый с толку герой. Донован не стесняется говорить директорам железных дорог или банковским чиновникам или даже старшим полицейским, что он разбирается в деле лучше, чем они; но обычно сначала позволяет им делать, что они захотят, держа порох сухим до тех пор, пока не наступает развязка – там сыщик разъясняет все дело, а его твердолобые соперники терпят поражение. В ХХ веке Дика Донована, как и Холмса, наверняка сочли бы склонным к аутизму.

Хотя эти истории (и сам Донован) демонстрируют скорее настойчивость, чем блеск, они задали ряд тенденций для последующих полицейских хроник. Донован разумно использует те улики, которые Мэддок ему подбрасывает, и идет в ногу с новейшими методами судебной криминалистики. В одной истории он сравнивает волокна волос под ногтями жертвы убийства с волосами на бороде подозреваемого. Использование дедуктивной логики и непреклонной настойчивости - это метод Донована; он может посвятить целую неделю работе под прикрытием в универмаге, чтобы обнаружить кражу некоторых предметов («Все ради любви») или провести несколько дней и ночей в лагере на Пламстедских болотах («Охота на убийцу»), хотя автор и подкидывает ему случайные совпадения или немного везения. Те, кто знаком с работами Иэна Рэнкина, Ф. Д. Джеймс и Дугласа Джардина, могут обнаружить, что рассказам Донована не хватает информации о персонажах и сценического освещения, и Донован кажется слегка плоским по сравнению с Далглишем, Ребусом, Морсом, Скиннером и прочими.

Эти истории также резко контрастируют по тону с богатством географических деталей в (реальных) рассказах М’леви и (вымышленных) Джеймса Макгована, где Эдинбург предстает практически самостоятельным персонажем. Обстановка Глазго наиболее красочно описана в «Охотнике за людьми». Позже локальный колорит становится менее заметным и в значительной степени неуместным. Возможно, Мэддок понял, что ограничивает рынок сбыта своих историй, особенно когда речь шла об искушенных читателях “Стрэнда”; он придумал для Донована лондонское «прошлое», чтобы рассказывать истории о столице и приключениях за границей.

В более повседневных рассказах «Из записной книжки детектива» Донован обычно является главным героем, но иногда выступает, как Хичкок, как рассказчик, сообщающий нам о преступлениях и преступниках. Разнообразие незаконных действий и их исполнителей велико, и истории варьируются по тону от реалистичных полицейских рассказов и отчетов о делах до откровенных мелодрам, связанных с черной магией, таинственными восточными злодеями вроде Фу Манчи, угрожающими тайными обществами (снова!), зловещими владыками преступного мира и т. п. Поначалу Донован работает на улицах и занимается обычными делами, как простые детективы из Глазго или Лондона. Его противники в начале карьеры – почти те же, что и у других полицейских из криминальных историй: мелкие воришки, сбежавшие убийцы, обидчики детей, шулеры и “подтасовщики”, мошенники, иностранные фальшивомонетчики, грабители почтовых поездов, безжалостные убийцы, бандиты вроде Фейгина и их сообщники, пропавшие наследники огромных состояний и так далее. Но даже в самых ранних рассказах и сборниках (“Охотник за людьми” и «Наконец схвачен!») иногда встречаются намеки на удивительные обстоятельства поздних рассказов о Доноване - призраки; вор по прозвищу «Валет пик»; пресловутый злодей Чарльз Пис. Мэддок также не упускал возможности воспользоваться новейшими сенсациями и поделиться с нами своей мудростью о таких происшествиях, как дело Причарда-Отравителя.

Это был и литературный оппортунизм, и высказывание excathedra - почему бы великому детективу Дику Доновану не иметь представления об одном из самых печально известных убийств того времени? - но чаще всего Мэддок просто набивает себе цену, стоит ему уловить намек на сенсацию - читающая публика легко заметит фальшивку. Позже Мэддок проделывал то же самое в случае с ирландским фальшивомонетчиком Пиготтом и другими мошенниками.. Что касается литературных достоинств: хотя рассказы Дика Донована всегда развлекают, не все они читаются блестяще и могут показаться даже устаревшими, как, скажем, рассказы Лесли Чартериса о Святом или даже истории о Раффлсе. Но все равно нас ждет встреча с произведением, которое некогда было оригинальным. Фильмы братьев Маркс и книги о Джеймсе Бонде теперь кажутся банальными, потому что они были первыми, а все остальные рабски копировали их. Они также связаны со своим временем.

Итак, набейте трубку, наденьте тарбуш и куртку, зажгите газовую лампу и наслаждайтесь… перед вами первый, величайший... Детектив из Глазго, Дик Донован - Охотник на людей!

 

Один из последних сериалов Лина Картера - "Terra Magica"; эта тетралогия - изящное и ироничное признание в любви к литературе фэнтези и weird fiction, обращенное к классикам жанра: от Ариосто до Т.Х. Уайта, от Э. Лэнга до Дж. Вэнса. Конечно, Лин Картер не зря прочитал многие тысячи книг, и знакомство с рыцарскими романами отразилось в книгах о Кезрике и его друзьях. Но необязательно перечитывать Ариосто, чтобы получить удовольствие от рассказов о приключениях занятных и удивительных - и, конечно, исключительно достоверных... Первая часть романа "Кезрик" предлагается сегодня Вашему вниманию.

Рыцарь из Драгонружа   I

НА КРАЮ МИРА

 Прошло много веков с тех пор, когда хоть один звук, кроме жалобного ветра, нарушал тишину, царившую здесь, на Краю Мира. И заслышав отдаленный стук копыт, Дракон пробудился ото сна и замер.

Копыта означали появление лошади, а лошадь указывала на присутствие всадника, а это означало — посещение Человека.

Для существ драконьей породы, таких как Дзораг, «Человек» — это значило «Пища». Дракон открыл левый глаз, озарив пещеру алым светом. Боги, которые перенесли его сюда в самом Начале, чтобы он мог вечно охранять мост, перекинутый через звездную бездну между этим миром и следующим, конечно, позаботились, чтобы он никогда не страдал от мук голода. Прямо над входом в его пещеру они посадили странное дерево Дедаим, чьи бессмертные ветви всегда приносили ужасные плоды в виде человеческих голов. Для Дракона нет вкуснее лакомства, чем голова, поэтому Дзораг никогда не голодал. Но с годами эта однообразная диета ему несколько приелась. Он часто видел сны, и в его драконьих снах появлялись сочные видения рук, или ног, или даже ступней.

Поэтому цокот копыт, разносившийся по Краю Мира и раздававшийся все ближе к его пещере, не оставлял Дзорага безразличным. Все, что могло нарушить однообразие обеденного меню, вызывало у Дракона интерес, и поэтому он открыл второй глаз и выглянул из своего логова на крутую и узкую тропинку, которая вилась от его порога к Краю мира наверху.

Когда он раскрыл второй огромный глаз, сернисто-багровое свечение в пещере стало сильнее. Свет мерцал на тяжелых золотых кольцах и на старинных монетах, на которых были вырезаны картуши фараонов, забытых еще до того, как возникла Ниневия, и имена династий, исчезнувших и уцелевших лишь в преданиях. Он сверкал на грудах и холмах драгоценных камней, на тысячах украшений, разбросанных повсюду — на бриллиантах, рубинах и топазах, жемчугах и аметистах, изумрудах и опалах, сапфирах и гранатах и на многих других камнях, неизвестных даже изучающим минералы. Ибо пол пещеры Дзорага был устлан сокровищами: камнями, коронами и слитками в невообразимом множестве. И великий Дракон лежал, сонно свернувшись, на этом богатстве, как птица-мать на своих яйцах, ибо драконы плохо спят на холодном камне.

Стука копыт больше не было слышно, и Дзораг подумал, не проехал ли всадник мимо него, направляясь на север, в Империю Пресвитера Иоанна, или на юг, в Далекий Китай, во владения Великого Чама. Но он догадался, что всадник уже спешился и обмотал поводья своего коня вокруг узловатых и волосатых корней дерева Дедаим там, где оно нависало над Краем Мира, и что скоро Человек будет медленно спускаться по опасной тропинке, ведущей к его двери.

Поэтому Дзораг ждал, терпеливо и с любопытством. Ибо прошло очень много времени с тех пор, как в последний раз посетитель являлся сюда, в одинокое логово на самой границе и на окраине Терра Магика (мира, который лежит так же близко к нашему, как одна страница в книге от другой, мира, историю и географию которого наши поэты и мечтатели, рассказчики историй иногда видят в своих самых глубоких снах).

Тот последний несчастный посетитель был Героем … как же его зовут? Не Зигфрид, конечно; что-то с буквой «т», подумал Дракон. Он не мог вспомнить, это происходило так давно. Но череп и одна из обглоданных бедренных костей лежали в углу под грудой корон.

Великие ветры воют над Краем Мира, и если не проявить подобающей осторожности, они сорвут вас с ног и закружат в пространстве, и вы будете падать, падать и падать вечно, потому что у этой бездны нет дна — просто нет дна. Здесь есть о чем призадуматься.

И Кезрик очень много думал об этом, осторожно спускаясь по узкой, крутой и опасной лестнице, которую боги вырезали в твердой скале на Краю Мира и которая вела вниз от волосатых, отвратительных корней чудовищного дерева Дедаим к широкому каменному порогу перед входом в логово дракона.

Ветер свистел вокруг него, игриво трепал его локоны и дергал за плащ, который хлопал за спиной Кезрика, как крылья огромной летучей мыши. Странно было думать, что эти самые ветры зародились на какой-то далекой планете — на Альтаире, возможно, или на Бетельгейзе, — но так оно и было. Они хранили горький привкус, эти звездные ветры, от них исходил металлический запах озона из далеких туманностей, жалящий аромат фосфора, возможно, появившийся от падающих звезд, и горький дух молний.

Отсюда он мог видеть устрашающую арку, которая служила Мостом Между Мирами — могучий изогнутый виадук из укрепленных камней возносился от крыльца Дракона, чтобы исчезнуть из виду среди звезд. По этой огромной дороге путешествуют духи королей, святых и героев, направляясь в следующую жизнь.

Но от холодного ветра у Кезрика слезились глаза, а от вида этой бесконечной каменной арки кружилась голова. Он прислонился к стене и потер глаза, глядя вниз.

Синее небо под ним багровело во тьме.

Далеко внизу мерцали драгоценные огни — звезды, неизвестные людям и еще не обретшие названий.

Под его ногами сверкал Южный крест.

Затем красноватый свет из широко раскрытых глаз Дракона упал на Кезрика, и человек оказался у подножия лестницы. Боги предусмотрительно снабдили героев железными перилами, чтобы те могли на что-то опереться, когда встретятся с Дзорагом. Кезрик оперся о перила и подтянул перевязь так, чтобы меч в ножнах лежал под рукой, но был спрятан в складках плаща.

Он посмотрел на Дракона, который все это время сонно разглядывал гостя двумя полуприкрытыми глазами, похожими на жерла печей.

Голова Дзорага была такой огромной, что полностью заполняла вход в его пещерное логово, так что он не мог выйти наружу. А вход в пещеру был так огромен, что в нем можно было бы построить собор, не повредив ни одной резной фигуры святого, ни одного шпиля.

Зеленая, покрытая мхом от старости, эта огромная голова, поросшая лишайниками, как древний валун, истерлась и обветрилась так, что чешуя на ней стала тусклой и бледной.

— Приветствую тебя, Человек, — медленно произнес Дзораг низким голосом, скрипучим от недостатка практики. — Ты что, герой?

Этот вопрос заставил Кезрика рассмеяться, а смех заставил его забыть о страхе.

— Что до этого, о прадед, — учтиво ответил он, — нам придется подождать конца моих приключений, чтобы узнать ответ.

— Я имею в виду, ты пришел с той же целью, что и герои? Которые часто убивают нас, представителей драконьего рода, — сказал Дзораг.

Кезрик покачал головой, взъерошив рыжие локоны.

— Нет, прадед; и еще осмелюсь заметить: когда и если я начну карьеру убийцы чудовищ, то выберу кого-то более мелкого, чем ты.

Дракон слегка улыбнулся этому ответу, но подозрение все еще таилось в нем.

— Может быть, — прогрохотал он, — но я чувствую на тебе привкус волшебной стали, и разве это не меч висит у тебя на боку, плохо скрытый под плащом?

Кезрик признал, что так оно и есть.

— И именно по поводу мечей я пришел сюда, потому что хотел бы получить ответ на один вопрос от тебя, слывущего мудрейшим из всех сотворенных существ, так как ты, по слухам, самый старый.

— Прошу тебя, подойди поближе, — лукаво предложил Дракон, — чтобы нам было легче разговаривать, не повышая голоса.

Кезрик усмехнулся и покачал головой.

— Отсюда я тебя прекрасно слышу, — сказал он. — И никогда не следует подходить слишком близко к челюстям Драконов, даже таких вежливых и гостеприимных, как ты.

Дзораг что-то проворчал и пошевелился, переместив свой огромный вес. Молодой рыцарь был недосягаем даже для его языка, который был длиннее, чем вы могли бы подумать, и служил также средством, с помощью которого дракон иногда добывал себе на обед Героя.

— А что я могу знать о мечах? — спросил Дзораг немного раздраженно. — Они — древнее проклятие моей расы, и я проклинаю тот день, когда был выкован первый из них! Хрисаор — вот его отвратительное имя; Мульцибер сделал его для Юпитера, чтобы использовать в своих войнах против титанов... Или он был выкован Гефестом, чтобы Один использовал его против Ледяных гигантов? Я многое позабыл о тех днях, ибо память моя уже не та, что прежде...

Юноша почувствовал легкий трепет при встрече с такой древностью.

— А ты действительно достаточно стар, чтобы помнить богов, прадедушка?

Дзораг сонно моргнул.

— Молодой господин, я помню богов, которые были до богов, и богов, которые царствовали до них. Династии небес так же бесчисленны, как и династии земли: просто они существуют немного дольше. Всех их в конце концов побеждает Время, ибо Время побеждает все, что когда-либо было, есть или будет; за исключением, конечно, только меня самого, потому что боги, создавшие меня, позаботились, чтобы между мной и Временем всегда существовало перемирие.

Зеленые глаза Кезрика задумчиво блеснули. Он поразмыслил о том, как бы ему повернуть ход разговора к делу, ради которого он сюда пришел.

— Я слышал, мудрецы говорили, что Дракон Дзораг знает все, что только можно знать, — сказал он, — будто ты сидишь здесь, на Краю Мира, и мечтаешь о медленно текущих веках, и все знания в конце концов приходят к тебе, когда весь остальной мир забывает о них.

— Я был здесь в самом Начале и буду здесь до самого Конца, — сонно пробормотал Дракон. Его тяжелые веки опустились, заслоняя блеск могучих глаз, словно затворяя железные двери кузницы. Он слишком долго спал, чтобы долго бодрствовать; он привык спать.

— Я помню первое дерево и первое облако, если уж на то пошло. Я — самое Древнее Существо на свете, ибо я был первым существом, созданным после самого мира. Ах, и Первая Звезда… О, она была просто прекрасна! … образец и идеал всех звезд, которые существуют ныне... В наши дни таких звезд больше не увидишь.

И Дзораг погрузился в мечтательное и созерцательное молчание — возможно, думая о той Первой Звезде, о ее божественной и совершенной чистоте и блеске, о том, какой она выглядела в первый из всех вечеров, когда он увидел, как она расцветает, словно белая роза пламени, на фоне девственного неба.

— Да, я много слышал о мире и о том, как он устроен, даже здесь, куда люди теперь приходят нечасто, — сонно пробормотал он. — Старые боги приходят сюда, знаешь ли, усталые боги, полузабытые боги, направляющиеся в ту немыслимую и далекую страну, куда уходят божества, когда люди перестают им поклоняться, и они начинают исчезать...

— Я ищу украденный камень с навершия меча Дастагерда, — тихо сказал рыцарь. — Может быть, ты помнишь его с давних времен. Это Меч Разрушения: гномы сковали его для Дитриха, и тот убил им много монстров, прежде чем решил, что Нагельринг ему нравится больше. Император Юон подарил меч сэру Гийону, когда посвятил его в рыцари, а Гийон был предком моего дома, ибо я — сэр Кезрик из Драгонружа.

— ...Драгонруж? — пробормотал Древний Червь, погружавшийся в сон.

— Да. Большой замок моих отцов возвышается в далекой стране на западе, в Королевстве франков. Красный Дракон — это мой герб, и очень долго мы были друзьями, твое племя и мой род. Когда драгоценность украли, я подумал, что она, может статься, попала сюда, на Край Света, и смешалась с твоим сокровищем. О, поведай мне, прадед, если хочешь и если можешь, где мне искать потерянный камень с навершия, или, если ты не знаешь, у кого мне спросить о нем?

Огромные сверкающие глаза были уже почти закрыты веками, только узкие полумесяцы алого огня виднелись во мраке пещеры.

— Есть колдун, который живет в каменном доме на берегу острова Тапробана, отделенного узким проливом от Королевства Гангаридов в Индостане, — сонно пробормотал Дракон.

Кезрик внимательно слушал, и когда, наконец, история была рассказана, он вежливо поблагодарил Дракона, повернулся и медленно и осторожно поднялся по крутой и опасной лестнице туда, где его к волосатым, отвратительным корням дерева Дедаим был привязан его конь.

Красное свечение исчезло, и в огромной, заваленной сокровищами пещере воцарился мрак. Сонные глаза закрылись, и Первый из Драконов заснул, выставив свою огромную морду над краем бездонной пропасти. И вполне возможно, насколько я знаю, что во сне Дзорагу приснился мир, каким он выглядел в самое первое утро — зеленым и росистым, свежим и прекрасным.

Вот так и начинается наша история.

 

II

В СОМНИТЕЛЬНОМ ЛЕСУ

 

Кезрик ехал по темному лесу. Путешествие от Края Мира было долгим и трудным, и его замечательный конь устал, как и сам молодой рыцарь.

Несмотря на усталость, Кезрик не остановился, чтобы отдохнуть, ибо не хотел долго задерживаться на темных тропах этого леса, потому что тот именовался Сомнительным и никогда не пользовался достойной репутацией. Тишина, царившая вокруг, пока рыцарь ехал вперед, была зловещей, а мрак — гнетущим, потому что ветви корявых древних деревьев, которые густо разрослись по обе стороны дороги, еще более густо переплелись над его головой, закрывая солнечный свет позднего вечера.

Кезрику это мало нравилось, однако дорога вела через темный, неподвижный лес, и путь нужно было пройти. Но эта неизменная тишина казалась странной и необычной, потому что в более пристойных лесах всегда есть крошечные существа, шныряющие и снующие по кустам и сухим листьям, и щебечущие птицы, которые сидят на ветвях наверху. Опыт Кезрика и истории, которые он читал в юности, подсказывали: леса замолкают только тогда, когда появляется что-то большое, опасное и голодное.

Кезрик надеялся, что истории, которые он читал, были ошибочны, по крайней мере, в этом вопросе.

Через весь широкий мир странствовали они, рыцарь и его конь, от самого далекого Края знаменитой империи Катай, и оттуда на юг и всегда на юг пробирались они. Они миновали дымящиеся джунгли, пылающие пустыни и озера жидкого огня, горы, увенчанные вершинами девственных и нетронутых снегов, стремительные реки и владения странных и ужасных народов. Оттуда они добрались до многочисленных королевств Индостана, направляясь на остров Тапробан.

Трижды Кезрик был вынужден защищаться и обнажать могучее лезвие Дастагерда в бою: сначала против дикого и свирепого мантикора, которого рыцарь повстречал среди горных снегов; страшный противник этот мантикор, с длинным хвостом, вооруженным жалом скорпиона, с тройным рядом акульих зубов, с ужасным, ухмыляющимся человеческим лицом, обрамленным грубой спутанной бородой и густой гривой волос, и с огромным телом цвета киновари. Но зверь с воем убежал, бросив лишь один взгляд на Дастагерд, и Кезрик с облегчением обнаружил, что прославленный меч, пусть долго пролежавший без дела, все-таки остался в памяти чудовищ.

Позже, среди душных джунглей, они случайно наткнулись на редкого тарандуса цвета опала. Но и тот, рыча от страха, крался и уползал прочь. Только великий уранабад, пытавшийся помешать их переходу в страну амазонок, дал сэру Кезрику возможность окропить клинок кровью: этот зверь напоминает крылатую гидру, и его пристрастия в пище отвратительны, так как он питается только извивающимися ядовитыми змеями или маленькими юными драконами.

Это была ужасная битва, и я могу только сожалеть, что она не имеет никакого отношения к нашей истории, потому что очень хотел бы, чтобы мне выдалась возможность описать ее для вас.

Все эти путешествия и приключения, не говоря уже о битве с грозным уранабадом, лишили юношу сил, а его замечательный скакун утратил свою обычную выносливость, поэтому они все медленнее и медленнее ехали сквозь тени и тишину Сомнительного Леса и наконец добрались до озера с чистой водой, которое в безмятежном покое дремало под ветвями вязов. И здесь путнику пришлось остановиться, чтобы утолить жажду.

Кезрик соскользнул с седла и развязал удила и узду, подведя своего скакуна к спокойному озеру, чтобы и тот мог напиться прохладной, спокойной воды. И рыцарь опустился на колени рядом с ним, чтобы тоже вкусить сладостной влаги.

Он еще не успел окончательно освежить свои силы, как в тревоге вскочил на ноги и выругался.

Потому что там, в глубине пруда, он увидел женщину с длинными развевающимися волосами, которая смотрела на него.

Керзрик сжал рукоять Дастагерда, потом остановился, как бы устыдившись, — ведь женщина была стройной, молодой и красивой, и, кроме того, она была без оружия. И какой рыцарь, достойный такого имени, может обнажить сталь против обнаженной женщины?

Мгновение или пару мгновений спустя мелюзина поднялась на поверхность и мечтательно посмотрела на рыцаря; она плыла легко, как листок, качающийся на волнах, и опиралась на локти, которые каким-то образом поддерживала вода. Мелюзина была стройна, молода и прелестна, задумчива и томна, с тонкими руками и маленькой девственной грудью тринадцатилетней девушки. Поскольку Кезрик из Драгонружа никогда прежде во всех своих путешествиях не встречал ни одной мелюзины, полагаю, ему можно простить, что он разглядывал ее так пристально. И, по правде говоря, она была редкостным зрелищем даже в этих краях, где часто встречаются русалки того или иного вида.

Ее тело светилось, как мутное стекло, так что местами казалось насквозь прозрачным; ее кожа была бледно-голубой, почти сиреневой у губ и твердых сосков, которые венчали ее маленькие груди. Но ее глаза походили на огромные аметисты, а длинные шелковистые волосы были почти пурпурными. В отличие от ее сестер из океанских глубин, у мелюзины были стройные длинные ноги, а не рыбий хвост, потому что она обитала в пресной воде.

Дева, должно быть, поняла, что взгляд ее невежлив (хотя смотрела она ничуть не пристальнее, чем Кезрик), потому что опустила глаза, и щеки ее покрылись девичьим румянцем смущения, который на мгновение придал им цвет лепестков фиалок.

— Прошу простить меня, юноша, за то, что я так уставилась на тебя, — сказала она тонким, слабым голосом, похожим на стон ночного ветерка в камышах, росших по краям пруда. — Но прошло много времени с тех пор, как я в последний раз видела смертного...

Кезрик вежливо заверил мелюзину, что готов простить столь незначительное нарушение приличий, и продолжил беседу, спросив дорогу к обители колдуна Птерона.

При этих словах глаза мелюзины снова расширились, и дева немного испугалась.

— А теперь мне хочется узнать, какие дела могут связывать смертного рыцаря (да еще такого красивого и благородного!) со старым и дряхлым колдуном, который вечно сидит, уткнувшись носом в толстую и засаленную книгу заклинаний, перепачкав пальцы разными снадобьями! — воскликнула мелюзина.

Кезрик мило улыбнулся.

— Ну-ну, дева! Я никогда не слышал об этом парне ничего, кроме добрых слов; конечно, он не такой ужасный людоед, как ты описываешь...

Дева застенчиво улыбнулась, обнажив зубы, которые не только казались жемчужными, по выражению плохих поэтов, но и были самыми настоящими жемчужинами. Конечно, мы говорим о пресноводном жемчуге.

Кезрик кое-что рассказал деве о своих поисках, и она, казалось, была очарована его словами, но и немного встревожена.

— Ты сильно рискуешь, проезжая через этот лес, — со вздохом прошептала дева. — Здесь обитают ужасные твари; на самом деле, с тех пор, как я и мои сестры поселились в этом прекрасном пруду, места здешние стали гораздо хуже. Ведь порой я не чувствую себя в безопасности даже в своем собственном гроте!

Кезрик подавил улыбку; это мнение было достаточно распространенным, потому что все старики в деревне Драгонруж часто ворчали, что цены на яйца взлетели до небес, молодые люди уже не относятся к старшим с тем же уважением, которое они проявляли в давние времена своей юности, и что деревня (или город, а иногда даже королевство) катятся к черту Но рыцарь ничего не сказал.

— Так что тебе лучше уйти из этого Сомнительного Леса, и как можно скорее, чтобы тебя не застигли здесь, когда наступит ночь, — посоветовала ему испуганная мелюзина.

Быстрым кивком она указала рыцарю направление, где следовало искать дом Птерона, а затем послала ему застенчивый воздушный поцелуй и нырнула на дно пруда с такой грацией, что рыцарь едва заметил рябь на зеркальной поверхности.

Кезрик затянул удила и уздечку, снова сел на коня, и они поехали дальше сквозь темноту и тишину Сомнительного Леса. Молодой рыцарь не мог видеть неба — так густо срослись ветви над его головой; но внутреннее чутье подсказывало ему, что скоро наступит ночь, а как известно всем людям, царство тьмы — это царство чудовищ и Зла.

Но теперь, в качестве разумной меры предосторожности, он держал в правой руке обнаженный Дастагерд, ибо чудовища, как известно, не любят резкого запаха обнаженной стали, и даже самому Злу этот запах не по нраву.

Меч Разрушения, который прежде висел в ножнах у Кезрика на боку, — имя, которое не остается невоспетым в хрониках мира романтики. Знаменитый кузнец гномов Брок — тот самый, который вместе со своим братом Синдри создал великое кольцо Драупнир, — сковал Дастагерд в огненном сердце вулкана Этна; двадцать раз выковывали сверкающий клинок, двадцать раз его переплавляли и снова ковали заново, и каждый раз дымящуюся сталь погружали в черную и горькую пену реки Стикс для закалки; и гномьи руны были вытравлены по всей длине клинка слюной василисков, которая разъедает, как кислота, и руны эти трепетали, полные темной магии гномов, которая так же стара, мрачна и таинственная, как подземные пещеры в глубинах земли.

Да, меч был сотворен для Дитриха, и во славу своей юности тот уничтожил с помощью Дастагерда многих чудовищ: великанов и огров, ведьм и ламий, грифонов и вивернов и даже троллей — но никогда не трогал Драконов, к которым герой питал большую привязанность, ибо в его времена они были еще более редким и исчезающим видом, чем сегодня. Не только Дитрих, но и многие другие герои человечества поднимали сверкающий меч Дастагерд в битвах против людей, чудовищ и магов, и имя Дастагерда не забыто создателями песен.

А то, что обитает в таких зловещих и устрашающих местах, как Сомнительный Лес, отличается долгой, да, очень долгой памятью и вряд ли забудет такой меч, как Дастагерд. Таким образом, Кезрик был осторожен, но спокоен, когда медленно ехал через темный и безмолвный лес верхом на своем замечательном коне — хотя рыцарю не нравились тишина и неподвижность листьев.

И все время, пока Кезрик ехал, он знал, что Глаза неотрывно следят за ним, когда он проезжает мимо — Глаза, которые не моргают, потому что у них нет ни ресниц, ни век; и он знал, или догадывался, или, по крайней мере, надеялся, что этим Глазам совсем не нравится свет, не нравится день, а может быть, еще меньше нравится яркое мерцание и беспокойный блеск Дастагерда, который рыцарь держал в руке.

Но тьма и тишина, и то, что с ненавистью и страхом смотрело на Кезрика, когда он проходил мимо, — все эти опасности теперь остались позади, и в самое подходящее время, потому что на мир уже почти опустилась ночь, и ему совсем не хотелось бродить по лесу ночью, даже с бессмертной сталью Дастагерда в руке.

Ибо к этому времени рыцарь наконец добрался до опушки Сомнительного Леса, и это случилось в самый час заката. И когда мрак и тишина леса остались позади, молодой франкский воин улыбнулся с облегчением, которое разделил и его конь, ибо животное, на котором ехал Кезрик, выразило то же самое чувство, издав красноречивый, резкий крик, нечто среднее между ржанием и визгом — по причинам, которые вскоре станут известны.

Так они пришли к берегам Эритрейского моря, и дом Птерона находился прямо перед ними.

И Кезрик был обескуражен, ибо узрел он еще одну опасность — семь опасностей, если говорить точно, — и сия опасность возникла на его пути, мешая приблизиться к вратам дома колдуна.

  III ВРАТА ПОД ОХРАНОЙ ЧУДОВИЩ  

Далеко за пределами Сомнительного Леса сэр Кеpрик из Драгонружа остановил своего беспокойного скакуна и, скрестив прикрытые броней руки на луке седла, задумчиво рассматривал то, что открылось ему.

Темные воды моря пенились у голых скал, окрашенных в багровый и алый цвет угасающим пламенем заходящего солнца. С берегов Далекого Китая, расположенных за полмира отсюда, дули мрачные ветры, жуткие стенания которых вились в воздухе. Узкий мыс тянулся в бурлящие воды, и в самом конце его возвышался великолепный дом, изысканная вилла, построенная из тридцати семи видов мрамора, семь из которых были известны только утонувшим царям Атлантиды. Этот дом был покрыт розовыми куполами, похожими на те, которые венчают Шадукиам в подземном мире джиннов. Так он парил, дом Птерона, возвышавшийся над стонущими волнами широкого Эритрейского моря.

И Кезрик криво усмехнулся: сведения, которые ему удалось вытянуть из чешуйчатой пасти Праотца Всех Драконов, были до сих пор полными и правдивыми во всем. Ибо это великолепное сооружение, несомненно, не могло принадлежать никому иному, кроме колдуна, наделенного великой силой и безупречным вкусом.

Улыбка Кезрика стала немного печальнее, потому что — увы! — Древний Червь Дзораг даже не подумал упомянуть, что дверь Птерона не оставалась без охраны...

Узкая тропинка вела по всей длине этого мыса между крутыми, каменистыми обрывами, и эта дорога проходила рядом с семью высокими столбами из черного базальта. И к каждому из них столбов адамантовыми цепями было приковано Чудовище.

Они лежали, или скорчившись, или свернувшись в клубок, на расстоянии укуса от любого, кто мог по глупости подойти к этой извилистой тропе. И по блеску их глаз, которые светились в сумеречном мраке, как множество горящих ламп, можно было понять, что твари не спали. И, несомненно (подумал Кезрик про себя), они очень голодны, так как вряд ли многие путешественники захотят посетить дом, который стерегут такие ужасные звери.

Кезрик хорошо знал грамоту и тщательно изучил бестиарий, а сумерки были не настолько густыми, чтобы он не мог ясно разглядеть стражей врат Птерона. Он узнал оранжевого драконоподобного сохама по его голове, которая по форме напоминала лошадиную; конечно, тот факт, что у твари было четыре глаза, делал сохама еще более узнаваемым.

Трегелафа он тоже узнал, потому что это — самый отвратительный гибрид, наполовину олень, наполовину бык.

И не было ни малейшего шанса перепутать катоблепаса с каким-либо другим чудовищем, достаточно только остановиться, чтобы рассмотреть его длинную, дряблую на вид шею — такую слабую, что Катоблепас с трудом способен поднять свою уродливую голову с земли, на которой она обычно покоится.

А вон тот колоссальный питон, несомненно, был аскаром, предположил Кезрик, поскольку ни одна другая змея, упомянутая в бестиарии, никогда не достигала длины в шестьдесят локтей.

Что же касается нескольких оставшихся чудовищ, то довольно громадная рептилия с печальным человеческим лицом, напоминавшая василиска во всем, кроме разве что размеров, была, вероятно, Силом. Но других зверей Кезрик мог опознать с гораздо меньшей уверенностью. Крылатое, громко лающее существо с собачьей головой могло быть сенмурвом; огромное трехголовое чудовище за ним могло легко сойти за редкого сенада, но в этом рыцарь не был уверен. Но эти вопросы представляли чисто академический интерес, а Кезрика занимали практические проблемы.

Во всяком случае, из всего этого можно было сделать неизбежный вывод, что колдун Птерон настроен негостеприимно и относился к незваным гостям без особенной радости.

Кезрик озорно усмехнулся. Затем он легонько прикоснулся гребнями шпор к бокам своего коня. Поскольку для этого путешествия он предусмотрительно выбрал на конюшне гиппогрифа, скакуну достаточно было расправить ужасные крылья, чтобы легко взлететь над головами привязанных к земле тварей, преграждавших путь к воротам, и легко и без всякого ущерба у дверей Птерона.

Гиппогриф, гибрид, выведенный знаменитым волшебником-атлантом, одним из самых известных магов своего времени, был редким сочетанием лошади и грифона — следовательно, идеальным скакуном для того, чьи поиски могут охватить весь мир. Этим объясняется и его своеобразный крик, о котором я уже упоминал — наполовину лошадиное ржание, наполовину хриплое карканье грифона.

Чародей Птерон имел приятный обычай прогуливаться в сумерках в своем саду, пока духи, прислуживавшие ему, готовили ужин.

Сад колдуна не похож на сады обычных смертных, как вы могли бы предположить. Тропинки из расколотых опалов петляли между кустами, редкость которых была такова, что можно пересечь половину земли, не встретив им подобных. В луже соляного раствора росло высокое дерево паузенги; саженец был взят от истинного паузенги, который (как известно осведомленному читателю) растет в самом соленом океане и умирает в пресной воде. Еще реже встречались совершенно белые упасы, парившие в центре сада чародея.; Птерон окружил их сплошным куполом из прозрачного хрусталя, ибо древесина упасов настолько смертоносна, если ее оставить в соприкосновении с парами атмосферы, то ни один человек не осмелится подойти ближе, чем на двенадцать миль, не рискнув своей жизнью.

Туда-сюда сквозь высокую траву сновали корни баараса, похожие на волосатых многоногих змей.

Мандрагоры — и бородатые мужские особи, и полногрудые женские — визжали и извивались на своих глинистых грядках, когда приближался колдун; они издавали резкие, пронзительные крики, высокие и почти неслышные, как песня летучих мышей.

В саду Птерона цвели и цветы. Их странные, мягкие лепестки сверкали тингарибином, Утраченным Цветом.

Таков был сад колдуна.

Что касается самого колдуна, то это был худощавый, бодрый, приветливый человек пожилой и весьма достойной наружности, облаченный в мрачные пурпурные и серые одежды. Его глаза были холодными, глубокими и задумчивыми; у него была аккуратно подстриженная короткая борода цвета морской волны, потому что его прабабушка по отцовской линии была Наг-Канья, одна из прелестных рыбохвостых русалок, известных из индуистских преданий. Он был очень привязан к морю, возможно, по причине наследственности, и это было главной причиной, почему Птерон поселился рядом на берегу. Действительно, семейная легенда позволяла проследить его происхождение от того самого морского дракона, который в далекую эпоху чуть не утопил Будду (в одном из его ранних воплощений в виде обезьяны).

На запястье колдуна сидела необыкновенная птица, с которой Птерон вел обстоятельную беседу. Это замечательное существо птица, размером с павлина и не менее яркой окраски, было не кем иным, как прославленной птицей феникс. Принц из страны гангаридов (в которой некогда жил Птерон) давным-давно подарил феникса вавилонской принцессе из дома знаменитого царя Бела, жившего в древности; уже в те далекие времена феникс достиг замечательного возраста почти в двадцать восемь тысяч лет. После крушения династии необычайно долго живущая птица вернулась в страну своего рождения, чтобы стать гостьей в доме Птерона, у которого она обитала с тех пор. Поскольку колдуну было тогда около тринадцати тысяч лет, они общались весьма непринужденно и проводили много времени вместе, обсуждая книги и героев столь отдаленных времен, что мало кто в мире, кроме них двоих, даже слышал эти имена.

В данный момент они тихо беседовали на халдейском, который, будучи древнейшим из всех человеческих языков, оказался, таким образом, первым, который выучил феникс, и оставался тем, на котором он изъяснялся лучше всего. Собеседники говорили о произведениях Имлака, национального поэта этеопеев, и касались различных утраченных комедий Эпигена Родиуса, а также стихов Астианасса, поэта, которому остальной мир, к сожалению, позволил погрузиться в пучину безвестности.

Феникс только что привел цитату из забытых сочинений Сорнатия, и колдун уже собирался дополнить ее важной ссылкой на не сохранившиеся произведения Кальпурния Басса, когда большой рог слизняка, висевший у ворот Птерона, издал в тишине сумерек свой ясный и гулкий зов.

Дорога к дверям Птерона так хорошо охранялась, что прошло уже несколько поколений с тех пор, как путешественник в последний раз проявил достаточно хитрости или доблести, чтобы прожить достаточно долго и добраться до этого рога; поэтому прошло несколько мгновений, прежде чем собеседники узнали звук.

Над входом в мраморную виллу был устроен декоративный балкон, и через несколько минут колдун с любопытством смотрел вниз на молодого человека, который проявил такое безрассудство, что прервал его прогулку по сумеречному саду. Он с облегчением обнаружил, что юноша не счел нужным убивать ни одного из чрезвычайно редких и дорогих чудовищ, выставленных перед воротами, и с живым любопытством осмотрел незваного гостя.

У этого юноши (ему всего год или два назад минуло двадцать) было загорелое веселое лицо, дерзкая улыбка, блестящие озорные глаза чистого зеленого цвета и спутанные пряди вьющихся темно-рыжих волос. Он носил кольчужную рубаху с длинными рукавами и юбку явно гномьей работы, а поверх нее — свободный самитский сюрко, на груди которого виднелась эмблема draco volans, gules, на сером поле.

Небольшой круглый щит также был украшен изображением красного драконом с распростертыми крыльями, что служило явственным указанием на Дом Драконружа для всякого наблюдателя, искушенного в тонкостях геральдической науки.

Феникс также с любопытством смотрел вниз, на стоявшего там смертного; ведь прошло много лет с тех пор, как он в последний раз видел человека (Птерон, в жилах которого текла изрядная толика русалочьей крови, не мог считаться в полной мере человеком).

Увидев, что его знаки наконец-то привлекли внимание хозяина виллы, не говоря уже о странной птице, очевидно, любимом домашнем животном волшебника, Кезрик проворно шагнул вперед и широко улыбнулся человеку, ради беседы с которым он проделал такой долгий путь.

 — Добрый вечер, магистр! Прошу прощения за непрошеное вторжение в вашу частную жизнь, но у меня важная миссия, и я хотел бы обсудить с вами вопрос, представляющий взаимный интерес.

— Юный сэр, вы проявляете поразительное безрассудство, если не похвальное упорство в своей целеустремленности, так сказать, нарушая покой мага в его логове. Нас, адептов колдовского искусства, обычно считают врагами простых смертных, поэтому я удивлен, что ты рискнул и оказался в пределах действий многочисленных зловредных заклинаний, которыми я владею, — любое из них может повергнуть вас на землю безмолвным, или сделать неподвижным, или в одно мгновение превратить в мрамор.

Кезрик снова поклонился, смеясь:

— Я верю в вашу доброту, ученый сэр; и я никогда не слышал, чтобы колдуна Птерона называли злодеем.

Явно уязвленный, колдун Птерон смерил Кезрика холодным взглядом.

— Клянусь Аксиеросом, Таранисом и Птахом! — выругался он. — Ты весьма самоуверенный юноша! Что же касается твоего наблюдения, то позволь мне, в свою очередь, заметить, как говаривал мудрец Нектанеб, что «простое воздержание от жизни, полной зла, не составляет жизни, посвященной добрым делам», из чего ты можешь заключить: независимо от того, какой репутацией я могу пользоваться, не будучи врагом моих собратьев, меня все же не следует считать их другом и наперсником. Кроме того, в дни моей молодости у героических рыцарей сложился весьма прискорбный обычай — создавать себе репутацию в мире, пытаясь воздать колдунам и им подобным по заслугам быстрым ударом заколдованного клинка вроде того, который, как я замечаю, болтается у тебя на боку.

— Одним словом, магистр, как я могу быть уверен, что вы не причините мне вреда, и как вы можете быть уверены, что я не собираюсь причинить вред вам? Логическая дилемма, однако...

Они могли бы довольно долго обсуждать вопросы взаимного доверия, если бы в этот момент невидимый слуга не сообщил на ухо Птерону, что обед готов. За тринадцать тысячелетий человек привыкает обедать в определенное время. Поэтому Птерону ничего не оставалось, как пригласить юного незнакомца войти в ворота, и все они уселись вместе, чтобы насладиться великолепной трапезой — смертный, волшебник и замечательная птица.

  IV ЗАСТОЛЬНЫЕ БЕСЕДЫ  

Вечернюю трапезу устраивали невидимые руки за длинным столом, вырубленным из древнего дуба, почерневшим от веков и уставленным богато украшенными канделябрами, сделанными из особого металла, называемого гидраргирум; такого молодой рыцарь никогда раньше не видел и даже о нем не слышал. Свечи были из трупного сала — самый подходящий способ освещения для того, кто время от времени баловался некромантией.

Трапеза, выхваченная из небытия невидимыми руками слуг, была роскошной и восхитительной: на ложе из сочных фессалийских трав подавали рубленую печень единорога, грудинку морского змея и изумительное рагу из бифштекса, вырезанного с боков йеля. Были здесь и свежие абрикосы, привезенные сюда с острова Кирмиш и засыпанные снегом, только что сметенным с вершин Кавказа. И вино, которым они наслаждались, было поистине драгоценным — золотого урожая сказочной древности; пили они из выдолбленных рогов единорога.

— Превосходно, — сказал Кезрик после первого глотка.

— Довольно хороший год, согласен, — заметил колдун, рассудительно поджав губы. Он не удержался и сообщил своему юному гостю, что вино, которое они пьют, не что иное, как императорский халибон, золотое вино, запретное для всех людей и предназначенное исключительно для удовольствия ассирийских царей. На Кезрика это произвело должное впечатление, или он просто сделал вид, будто впечатлен.

Они обедали в большом зале, похожем на каменную пещеру; стены были увешаны гобеленами из Гипербореи и причудливыми свитками из Тибета, на которых виднелись изображения странных божеств с несколькими руками, множеством лиц и тому подобное, восседающих на огромных свернувшихся змеях, или на спинах птиц, или на лотосе.

Подвешенный на цепи из кованого орихалка гигантский карбункул свисал с крыши, заливая своим нежным и ровным сиянием торжественную сцену.

После ужина все лениво развалились в мягких креслах, придвинутых к камину, где на подстилке из углей лежала, свернувшись калачиком, ручная саламандра, источая тепло и защищая от холодного и сырого ночного ветра. И они разговорились, ибо Птерону было искренне интересно, что побудило рыцарственного гостя потревожить волшебника в его берлоге. На эту тему Кезрик говорил и многословно, и откровенно.

— Но недавно земли моих предков захватил злобный волшебник по имени Зазаманк. Именно этот человек украл с навершия Дастагерда магический камень, лишив меня его уникальной защитной силы, — начал юноша.

— В самом деле… — задумчиво произнес чародей с некоторым удивлением. — Мне довелось ознакомиться с деяниями этого Зазаманка, когда я изучал историю египетских магов. Самый известный архимаг, чьи силы обычно считаются столь же невероятными, как и его долголетие.

— Я хорошо помню Зазаманка, — заметил феникс. Птица не пожелала присоединиться к их трапезе, но предпочла свою обычную пищу — измельченные рубины были поданы в золотой чашке, прикрепленной к ее насесту, который чародей дружески пододвинул к столу. — Раньше он был великим визирем какого-то египетского царя, то ли Сосортоса, то ли Сесостриса, не помню.

— Ну, как сказал Тарквиний, «провал в памяти — первый признак старости», — сардонически заметил колдун. Сказочная птица бросила на него полный негодования взгляд, но не удостоила ответом.

— Волшебник, о котором вы говорите, занялся частной практикой много веков назад, — продолжал Птерон, снова подбирая нить рассказа юноши. — Меня удивляет, что волшебник, который когда-то сражался с династиями императоров и королей, живущий в подземном дворце в западной части Ливии, может вмешиваться в дела простого рыцаря.

— Он рассказал мне о причинах своего поступка во время нашей первого и последнего столкновения, — сказал юноша. — Он объяснил, что согласно его гороскопу, я и Дастагерд должны стать причиной его смерти, и я полагаю, ему пришло в голову, что моя собственная быстрая смерть будет самым простым и безопасным средством, которое может помешать исполнению пророчества.

— Разумная предосторожность, я бы сказал, — кивнул Птерон. — Этот Зазаманк — осторожный и предусмотрительный человек, злодей он или нет. Но умоляю, скажите мне, сэр Кезрик, навлекший на себя враждебность столь могущественного противника, как же вам удалось вырваться живым из его, скажем так, лап?

Кезрик небрежно пожал плечами.

— Должен признаться, магистр, я не совершил никакого героического поступка, — добродушно сказал он. — Фея-крестная, госпожа Пируэтта, спасла меня от гибели от рук египетского волшебника, окутав облаком, которое скрыло меня из виду, после чего она немедленно перенесла меня в Пиренеи, где, как вы должны знать, живет в своем знаменитом Железном замке чародей Атлант. Именно крестная убедила чародея одолжить мне одного из его гиппогрифов, разведением которых он по праву славится.

— В самом деле… — задумчиво произнес Птерон, теребя свою зеленую, как море, бороду. И он процитировал афоризм из трудов Зантифера Магнуса на греческом языке в оригинале, или, если говорил он не на греческом, то по крайней мере для Кезрика звучание этих слов казалось все равно что греческим.

— Я удивляюсь, сэр Кезрик, что вы нуждаетесь в помощи пожилого колдуна вроде меня, не склонного к подвижным упражнениям; ведь в вашем распоряжении — силы и поддержка такой могущественной Феи, как дама Пируэтта, о которой я много слышал, но с которой еще не имел удовольствия познакомиться, — произнес Птерон вопросительным тоном.

Кезрик вздохнул.

— Боюсь, моя фея-крестная придерживается мнения, что феи помогают тем, кто помогает себе сам, — печально усмехнулся он. — Она охотно спасла меня от гибели, раздобыла для моих путешествий волшебного и неутомимого скакуна и предложила мне самый мудрый, по ее мнению, образ действий, после чего исчезла и с тех пор не имела, так сказать, связи с внешним миром.

— Понятно, — ответил Птерон. — Ну, прежде всего позвольте мне сообщить, что мое сердце радуется, когда я обнаруживаю, что некоторые из наших старых семей все еще уважают древние традиции. Боюсь, прекрасный старинный обычай фей-крестных в наше тревожное время совершенно устарел и считается явно странным и старомодным. Ваши предки заслуживают похвалы, юный сэр, за их замечательное внимание к тому, как все подобные вещи делались в моей юности. Однако, говоря со всей откровенностью, мой юный друг, должен признаться, что, хотя я желаю вам только успеха в ваших усилиях вернуть украденное наследие, до сих пор я не особенно отличался в части благотворительных дел. Короче говоря, сэр, с какой стати вы ожидаете, что я помогу вам в этих приключениях — ведь моя естественная склонность заключается в том, чтобы оставаться здесь, на удобной вилле, заниматься в одиночестве научными исследованиями и наслаждаться уединением, каковое я заслужил своими преклонными годами и магической репутацией?

— Вот почему: я не только обнаружил, где спрятан камень навершия (он лежит в заколдованном дворце могущественного ифрита на вершине одной из Рифейских гор, которые возвышаются между самыми северными частями Скифии и самыми южными частями страны гиперборейцев, но находятся не здесь и не там)... Но боюсь, что я сбился с мысли и запутался в этой фразе… И мне придется начать свое объяснение снова!

— Тогда, пожалуйста, начинайте снова, потому что мне все еще любопытно, — любезно предложил колдун. — Однако, как выразился римский император Фульгенций в своем восхитительно кратком и лаконичном стиле: «Qui bono?»

Фразу, которая в оригинале на латыни звучала изящно, можно было перевести на вульгарный язык довольно прямолинейно: «А мне-то что?»

— Кроме того, во дворце этого ифрита спрятано много других магических талисманов и редкостей, — спокойно сказал Кезрик. — И среди них можно найти знаменитую Печать Солимана.

— Абсурдное утверждение! — фыркнул колдун, голос которого сразу зазвучал очень сурово. — Знаменитая Печать царя Соломона, с помощью которой он мог повелевать джиннами, хранится в магическом музее в Домданиэле, колледже магов, который находится на морском дне недалеко от Туниса! Я много раз видел ее в юности, потому что именно там я получил свои первые степени по тауматургии.

— Прошу прощения, магистр, — улыбнулся Кезрик, — но вы не дали мне закончить фразу. Я имел в виду не знаменитую Печать Соломона, а столь же сказочное знаменитое Кольцо с Печатью Солимана Джинна-бен-Джинна, могущественнейшего из доадамитских царей, того, кто построил пирамиды, а также…

— Я знаю все о Солимане Джинне-бен-Джинне, — раздраженно огрызнулся Птерон. — Включая хорошо известный факт, что его кольцо, один из самых сказочных и могущественных из всех существующих магических талисманов, лежит среди иных сокровищ в его гробнице в Залах Иблиса на горе Каф; там он покоится, рядом с останками семидесяти двух доадамитских царей, и всеми их талисманами и сокровищами, окруженными телами их жен, прекрасно сохранившихся и плавающих в озерах ртути!

— Боюсь, ваши сведения несколько устарели, магистр, — коротко ответил Кезрик. — Отступник-ифрит по имени Азрак похитил кольцо Солимана Джинна-бен-Джинна и унес его с собой, когда бежал с горы Каф, чтобы поселиться в заколдованном дворце на вершине Риф, о котором я уже упоминал.

Колдун выглядел ошеломленным. Он тупо посмотрел на юношу, и вдруг в его глазах мелькнул алчный огонек, и Птерон стал задумчивым и серьезным. Ибо он не дожил бы до своего теперешнего и весьма значительного возраста, если бы не научился постигать характеры людей, и в словах Кезрика из Драгонружа он чувствовал несомненную правдивость и искренность.

И ему очень хотелось завладеть этим знаменитым Кольцом.

—Значит, по-твоему, мы должны, так сказать, объединить силы — искусство фехтования с искусством магии — чтобы похитить сокровища ифрита? — пробормотал он. Кезрик решительно кивнул.

— Мы попытаемся решить задачу, которая потребует не только ваших магических способностей, но и моих незначительных навыков владения клинком и тех героических качеств, которыми я могу обладать, — сказал рыцарь.

Птерон с сомнением посмотрел на гостя.

— Как мы можем доверять друг другу после столь короткого знакомства? — пробормотал он. А потом добавил: — В конце концов, как выразился Посидипп в одной из своих самых глубоких драм… — И тут же разродился еще одной классической сентенцией. Похоже, это была одна из его постоянных привычек, и, по правде говоря, она начинала раздражать Кезрика.

— По этому поводу, — хитро сказал Кезрик, — я могу сослаться только на труды философа Зоробасия, в частности на его знаменитый трактат на данную тему. Его логика, согласитесь, совершенно неопровержима!

— О, конечно, конечно, — пробормотал Птерон, который за всю свою долгую жизнь ни разу не слышал о таком человеке, чему не следовало удивляться, поскольку Кезрик только что придумал это имя. — Но…

— И, — продолжал молодой рыцарь, перебивая его, — к трудам ученого Птолемопитерса, чьи доводы по тому же вопросу оставались непоколебимыми, вопреки усилиям многих поколений менее значительных критиков.

— Один из моих любимых авторов, — пробормотал Птерон, слегка ошеломленный, — я читал его как раз вчера вечером…

— Тогда мы, конечно, полностью согласны друг с другом, — заметил рыцарь, — и больше нам нечего сказать по этому поводу, кроме как спланировать нашу экспедицию и просить богов об успешном завершении наших совместных поисков.

— Да, пожалуй, — пробормотал колдун, совершенно пораженный цитированием этих двух неопровержимых классических авторитетов.

Феникс, который ничего не сказал, только мудро усмехнулся.

  V ВОЛШЕБНЫЙ КОНЬ

 

Закончив трапезу, Кезрик нанес короткий визит в конюшню, чтобы напоить и почистить своего гиппогрифа и убедиться, что у него достаточно еды и достаточно чистой соломы, чтобы свить гнездо (ибо ночные повадки гиппогрифов более напоминают об их птичьей, а не о лошадиной породе). Затем рыцарь вернулся в дом и удалился на ночь в роскошную комнату, которую Птерон приберегал для очень редких постояльцев.

Что касается колдуна, то он попытался заснуть, но обнаружил, что его покой нарушен слишком большим количеством отвлекающих мыслей. Наконец он встал и, накинув красивый парчовый халат, отправился в библиотеку, где принялся перечитывать «Анналы джиннов», давнюю любимую книгу. Когда даже это не принесло утешения беспокойному уму, Птерон отложил книгу и пошел в комнату, в которой обычно проводил свои медитации.

Это было мрачное помещение, стены которого покрывали траурные коричневые и пурпурные драпировки; а поскольку в комнате не имелось окон и оттуда не открывалось никаких видов, которые могли отвлечь внимание, она идеально подходила для тех целей, для которых ее предназначил Птерон.

Существует некое волшебство или заклинание, известное лишь святейшим из брахманов и первоначально явленное человечеству в откровении самого Брамы; с помощью этого заклинания душу можно легко отделить от тела, чтобы она бродила по вселенной легко и свободно, путешествуя со скоростью мысли.

Амулет, который брахманы называют «Мандиран», был хорошо известен колдуну; Птерон многократно использовал его в прошлом. Он узнал тайну заклинания от принца Сикандара из Балассора, одного из многочисленных королевств Индостана, от самого хитрого и хитроумного злодея на свете, который в свою очередь добыл секрет, подкупив того, кто владел им, с помощью сокровищ Голконды. Заклинание было на удивление простым, и, однажды изучив его, невозможно было стереть из памяти.

Птерон повторил это сейчас, и его дух мгновенно покинул место своего пребывания. Используя знание, дарованное Мандираном, сделать это так же просто, как для вас или для меня — выскользнуть из наших одежд. Пустое тело, простая оболочка, впадает в сонный транс, в то время как душа путешествует, как хочет.

Душа Птерона, достигнув верхних слоев атмосферы, пересекла весь мир и в мгновение ока достигла тех гор, где, как утверждал юноша, можно отыскать дворец ифрита. По одну сторону этих зловещих гор простиралась земля гиперборейцев, по другую — травянистые равнины Скифии, и между ними, как стена, воздвигнутая джиннами, чтобы разделить народы, стояли скалы.

Дворец ифрита был скрыт от глаз смертных стеной иллюзии, которая делала его невидимым, но такие иллюзии не имеют силы и не могут помешать ясности видения, которой наслаждаются бестелесные духи; поэтому Птерон легко отыскал твердыню. Замок возвышался на гребне самой последней горы в цепи, которая достигала берегов Замерзшего моря; это было великолепное сооружение, украшенное драгоценными камнями, с оконными рамами из чистого серебра; и даже водосточные желоба на крышах сияли чистым золотом.

Всепроникающее духовное зрение обладает еще одним уникальным свойством, заключающимся в том, что оно может обнаружить ауру силы, окружающую святые реликвии или заколдованные талисманы. Поэтому дух колдуна вскоре обнаружил, что в здании находятся и пропавший камень с навершия Дастагерда, и знаменитое Кольцо Солимана Джинна-бен-Джинна. Это сильно облегчило его душу, ибо только умелый птицелов станет охотиться за диким гусем, а Птерону было бы неприятно, если бы ему пришлось прервасть свои занятия ради тщетных поисков, подобных тем, которые он вскорости собирался предпринять в компании Кезрика.

Убедившись, что юный рыцарь говорил правду и только правду, колдун, незримый и бестелесный, вновь пересек пространство мира и вернулся в свой пустой сосуд, который зашевелился, проснулся и, застыв на месте, вскоре обрел покой, в котором ему прежде было отказано.

После рассвета, за огромным завтраком, состоявшим из тринадцати видов джема и дымящихся омлетов, приготовленных из яиц ибиса, колдун сообщил о своих ночных открытиях, и оба решили немедленно отправиться к границам Скифии.

Птерон набил плетеные корзины различными орудиями Магического Искусства, которые, по его мнению, могли пригодиться впоследствии, а также уложил обильные запасы провизии, поскольку авантюристы часто обнаруживают, что опасности и подвиги вызывают неутолимый аппетит.

— Простите меня, магистр, — неуверенно сказал юноша, — но я вовсе не уверен, что крылья моего гиппогрифа окажутся достаточно сильными, чтобы удержать в воздухе создание, обремененное моим и вашим весом и вдобавок таким большим багажом.

Колдун улыбнулся, потому что сегодня утром он пребывал в редкостном хорошем настроении, и любезно объяснил, что нет никакой причины обременять беднягу всем багажом и весом седоков, поскольку в замке есть иное воздушное устройство. Кезрик выразил вежливое любопытство и стал расспрашивать о природе неведомой повозки, а Птерон повел его в конюшню и из стойла, расположенного рядом с тем, в котором, свернувшись в своем гнезде, лежал гиппогриф, гордо вывел коня, пожалуй, еще более чудесного, чем скакун Кезрика.

Он в точности походил на лошадь, но это была неодушевленная вещь, сделанная из блестящего черного дерева. Его копыта были подкованы пластинами из красного золота, и его покрывала самая великолепная попона, какую только можно себе представить. На самом деле это было магическое сокровище, ничуть не менее знаменитое, чем прославленный механический летающий конь персидских царей, некогда принадлежавший принцу Камарелакмару.

Колдун достал золотой ключик, которым завел механическое существо, и вскоре оно уже скакало и мотало своей деревянной головой во все стороны, словно было настоящим животным, а не хитроумным магическим приспособлением. Кезрик едва мог поверить своим глазам, но, в конце концов, все это происходило в мире Терра Магика, где чудеса и волшебство так же обыденны, как камни и грязные лужи в нашем, земном мире.

Птерон указал на рукояти, управляющие полетом Волшебного Коня, и на то, как легко можно регулировать высоту, скорость и направление его небесной поступи. Покончив с этим, они погрузили корзины на холку Волшебного Коня и приготовились к отъезду. Птерон и молодой рыцарь попрощались с фениксом и, укутавшись как следует, чтобы защититься от холодных ветров верхних слоев атмосферы, сели на своих коней.

Прошло куда меньше время, чем потребовалось бы мне, чтобы описать все это, и они покинули землю и теперь парили по небесным ветрам. Кезрику казалось чудом, что лошадь может летать без крыльев, и его отчасти забавляла нелепость происходящего: создатель Волшебного Коня устроил все так, чтобы механическое создание парило невесомо, как лист, но при этом Конь копировал движения мчащейся по земле живой лошади.

Они летели прямо на север через холмы, долины и джунгли Индостана, останавливаясь лишь ненадолго, чтобы полюбоваться знаменитыми красотами долины Кашмира и знаменитыми садами Шалимара, которые в это время года были в полном, великолепном цвету. Затем они свернули немного на запад, чтобы миновать Гималаи, и направились в Скифию.

Они не могли разговаривать во время своего долгого и утомительного полета, так как размах крыльев гиппогрифа достигал тридцати футов, и они должны были лететь либо друг за другом, либо разделенные значительным пространством. В таком случае, чтобы обменяться словами, им приходилось кричать довольно громко, но даже тогда ветер, который ревел и визжал вокруг них, выхватывал слова в тот самый момент, когда они срывались с уст говорящих, поэтому путники поневоле хранили молчание. Но когда они парили над интересными достопримечательностями или занятными местами, колдун привлекал внимание Кезрика и указывал на объект, который, по его мнению, был занимателен для рыцаря. Среди таких достопримечательностей были развалины Вавилона, все еще окруженные огромными руинами приснопамятной стены, Имгур-Бел, который все еще считался одним из семнадцати чудес света и среди раскинувшихся обломков которого все еще маячила, как рукотворная гора, легендарная Вавилонская башня, построенная царем Нимродом.

Они парили над Каспийскими землями, и колдун обратил внимание молодого рыцаря на знаменитый вал из сверкающей меди, построенный в древности Божественным Александром, чтобы сдерживать дикие племена Гога и Магога, народы которых все еще были надежно заперты за могучим барьером и никак не могли вырваться на свободу и захватить мир, что они, несомненно, давно бы сделали, сложись все иначе.

И они летели над великим Персидским царством, любуясь из поднебесья шпилями, куполами и минаретами Сузы и множеством других великолепных городов, которые сверкали и искрились в ярком утреннем солнце, как будто были сделаны исключительно из полированных драгоценных камней и благороднейших металлов.

Конечно, по мере того как странники продвигались все дальше и дальше на север, оставляя позади солнечные королевства юга, пейзаж становился менее гостеприимным. Странники летели над темными, бурными водами Каспия и пустынными равнинами Скифии, и небо потемнело, и собрались тучи, тяжелые и низкие, цвета железа.

Прямо перед ними, на дальнем горизонте мира, постепенно вырисовывалась мрачная и туманная гряда огромных гор, которые некоторое время тянулись вдоль сужающихся проливов, ведущих от верхнего Каспия к ледяным водам Замерзшего моря. За этим хребтом, который, как знал Кезрик, именовался Рифейским, лежала страна таинственных гиперборейцев, а еще дальше на запад — само Море-Океан, посреди которого путешественник нашел бы почти никому не ведомый остров Ультима Туле.

Но наши путешественники, конечно, двигались вовсе не в этом направлении, а к самой северной вершине хребта, где в своем заколдованном дворце из золота и драгоценных камней жил страшный ифрит.

Когда они приблизились к вершине, Кезрик, конечно, не увидел ничего, кроме плоских камней и пустоты, но, судя по яростным жестам колдуна, они, по-видимому, прибыли к месту назначения. Такова были силы неутомимых крыльев гиппогрифа и могущество чар, оживлявших Волшебного Коня, что они достигли своей цели, хотя еще не наступил полдень.

Кезрик наклонился и прошептал хвалу на ухо своему скакуну, поглаживая тонкую шерсть, покрывавшую сильные плечи. У меня еще не было случая описать гиппогрифа, но он был меньше, стройнее и значительно легче, чем обычные скакуны, на которых ездят странствующие рыцари, и гораздо меньше и тоньше, чем тяжелые жеребцы, на которых выступают на турнирах. По цвету он был красивой чалой масти, с великолепными крыльями, оперенными оттенком блестящей бронзы, и самые кончики перьев были окаймлены ярчайшими золотыми полосками.

Он походил на лошадь во всех отношениях, за исключением могучих крыльев, клювастой головы грифона, когтистых лап и того факта, что на голове у него торчал жесткий гребень из бронзовых перьев, а не обычная грива волос. Таков был гиппогриф; рыцарь называл его Бригадором, ибо так звали благородного коня, на котором ездил его знаменитый предок, сэр Гийон.

И в этот момент Бригадор совершил то, что позволяет назвать его активным действующим лицом в нашем повествовании; ибо, случайно заметив странное зрелище вдалеке под ногами, гиппогриф откинул голову и издал странный крик, наполовину ржание, наполовину визг, о котором я уже упоминал в другом месте.

Кезрик наклонился в седле, осматривая унылый и скалистый берег внизу, где холодные волны черной воды разбивались летящими брызгами; рыцарь пытался понять, что же испугало гиппогрифа. И при виде того, что предстало его изумленным глазам, он тотчас же направил своего скакуна по спирали вниз и быстро спустился к поверхности земли.

Совершенно озадаченный, колдун смотрел, как он спускается.

— О, Аглибол, Тарку и Сентеотль! — выругался он, произнося имена божеств настолько древних, что можно было усомниться в том, что рыцарь постиг бы его смысл, даже если бы находился достаточно близко; ведь об этих богах Кезрик никогда не слыхивал. — Что там взбрело в голову этому юнцу? — простонал Птерон.

Но ему ничего не оставалось, кроме как самому спуститься на землю и выяснить, что привлекло внимание юноши.

     Обстоятельства, связанные с загадочной судьбой доктора Дэвида Уэллса, до сих пор не были преданы гласности, и это легко объяснить. Они не только ужасны сами по себе, но в них присутствует так много ненормального и почти невероятного, что рассказ о них требует некоторого мужества. Мало кто захочет заслужить репутацию законченного лжеца, и еще меньше людей захотят, чтобы их считали суеверными и легковерными. Требовать от обычного человека, чтобы он поверил рассказу о трагедии доктора Уэллса — значит предъявлять серьезные требования к его вере в правдивость рассказчика. Но распространенность слухов относительно характера трагедии, и в особенности теория о самоубийстве, предложенная в некоторых кругах, кажется, делают невозможным дальнейшее сокрытие истины.     Все, кто знал покойного доктора, знакомы с его большой и весьма ценной коллекцией диковинок со всех концов света. На самом деле, он был прирожденным коллекционером, и хобби поглощало большую часть его времени и значительную часть его состояния.     Интересы доктора были разнообразны и имели отношение ко многим областям искусства и науки; но его коньком считалась антропология, и в особенности та ее часть, которая связана с происхождением и развитием религиозных верований и практик среди наименее цивилизованных представителей человечества.     В связи с этим он позволил себе фантазию, — ибо никогда не утверждал, будто это нечто большее, — что, возможно, у высших и более разумных животных, помимо человека, также присутствует некий проблеск религиозного чувства. Доктору казалось, что он нашел следы связи между кое-какими видами фауны и оккультными воззрениями в их отношении к некоторым из наиболее темных форм поклонения природе. В частности, он считал, что враждебность, с какой человечество относится к змеиному племени, взаимна, и имеет своим источником нечто, сокрытое глубоко от поверхностного взгляда.     Будучи коллекционером, доктор специализировался на предметах, главным образом связанных с примитивными формами культа, изготовленных дикими представителями человечества. Его коллекция амулетов из Африки и с островов Южного моря не имела себе равных: он владел связанными с историей тибетского ламаизма артефактами, которых не мог получить ни один публичный музей, а раздел, посвященный поклонению змеям, был предметом зависти всех специалистов и его величайшей гордости.     В доме доктора оставалось мало комнат, где не хранились бы подтверждения его хобби, и нервным гостям не доставляло особого удовольствия проводить ночь в обществе некоторых из его самых страшных идолов; но жемчужины коллекции располагались в большой комнате на первом этаже, служившей одновременно музеем, библиотекой и кабинетом. Из-за ценности некоторых идолов и других предметов, изготовленных из драгоценных металлов и украшенных дорогими драгоценными камнями, доктор Уэллс принял особые меры предосторожности, чтобы предотвратить вторжение грабителей или других нежелательных посетителей в эту комнату. Следует помнить, что именно здесь он был найден мертвым в тот трагический день, и факт, что различные охранные сигнализации и меры предосторожности подтверждали — никто не мог войти извне, — имел отношение к тайне, окружавшей его кончину. Только когда тщательное расследование исключило возможность вмешательства человека, друзья покойного неохотно признали истинность изложенных здесь фактов. 
За несколько месяцев до смерти доктор Уэллс пополнил свою коллекцию сокровищем, которое он терпеливо разыскивал в течение нескольких лет. Он назвал его «Красные четки» и, по-видимому, был прав, полагая, что это единственный экземпляр. Он нашел его в малоизвестном племени на границе Татарии; артефакт был связан с развращенной формой ламаистского буддизма, в которой, как говорили, практиковалось поклонение животным. 
Он слышал об этих четках и их странном использовании от одного путешественника, случайно оказавшегося в этом племени, и его рассказ настолько пробудил в докторе Уэллсе инстинкт коллекционера, что он предложил путешественнику очень крупную сумму, — по слухам, три тысячи фунтов, — чтобы тот вернулся в племя и попытался украсть желанный предмет. Путешественник отправился в путь, и через некоторое время вернулся с четками, но не дожил до того, чтобы самому передать этот предмет заказчику. К счастью, он упаковал артефакт в коробку, надписал имя и адрес доктора Уэллса и, таким образом, четки добрались до места назначения. 
По-видимому, четки хранились в некоем сооружении, тщательно охраняемом днем и ночью тремя людьми, которых можно было описать только как монахов, священников или знахарей. Испробовав различные, наименее сомнительные способы достижения своей цели, посланец доктора Уэллса добыл четки, накачав стражей дешевым джином и морфием — смесью, которая, как известно, еще никогда не подводила.     Затем последовали странные события. Казалось, что кража красных четок оскорбила некую силу, которая вполне могла отомстить. И она не теряла времени даром! Почти каждый день обратного пути в Англию был отмечен тем или иным несчастьем, и не раз путешественнику едва удавалось избежать гибели.     По прибытии в Лондон он отправился со своим сокровищем в гостиницу на Крейвен-стрит, и в ту же ночь она сгорела дотла. Он спасся в одной пижаме, но не забыл прихватить с собой коробку. Отыскав другое жилье и раздобыв запас одежды, он отправился с коробкой к доктору Уэллсу, но по дороге автобус, в котором он ехал, столкнулся с другим; люди, сидевшие рядом с ним, погибли. Путешественник отделался несколькими сильными ушибами, но снова сохранил коробку. Он решил подождать до следующего дня, но утром его нашли мертвым в номере, который он снял в привокзальной гостинице.     На дознании стало известно, что он был найден сидящим в кресле, и не имелось признаков каких-либо повреждений, которые могли бы объяснить причину смерти. Но на лице его застыло выражение человека, испытавшего состояние крайнего ужаса. Коробка лежала перед ним на столе. Медицинские показания были очень расплывчатыми. Не обнаружилось никаких признаков болезни, и не было ничего определенного, что могло бы объяснить смерть. Сказать можно было лишь то, что сердце остановилось по какой-то неизвестной причине, и что, по-видимому, покойник был чем-то напуган. Но смерть от испуга — не очень удовлетворительный вердикт; и, по предложению коронера, присяжные решили, что причиной смерти стал сердечный приступ, что удовлетворило всех.     Коробка с именем и адресом доктора Уэллса была должным образом передана ему, и, наконец, красные четки заняли место в сейфе, встроенном в стену его музея, где доктор хранил некоторые из своих самых ценных экспонатов. Немногие из нас видели их в течение того короткого отрезка жизни, который еще оставался почтенному доктору.     Четки представляли собой тонкую кетгутовую нить, на которую были нанизаны шесть рядов бусин, по шесть в каждом ряду; один набор отделялся от другого более крупной бусинкой. В середине нити имелся очень большой овальный аметист плохого качества, с которого свисала короткая нитка маленьких бусин, заканчивающаяся одной очень крупной. Заметим, что общий вид четок мало чем отличался от привычного для католиков. 
Ценность этой вещи была значительной. Маленькие бусины представляли собой рубины, хотя и не отличались хорошим качеством, а большие, разделявшие наборы, — изумрудами. Они были грубо отшлифованы до круглой формы в обычном туземном стиле, но поверхность каждой бусины была грубо поцарапана. При внимательном рассмотрении оказалось, что эти царапины имитировали чешую змеи. 
Но самой замечательной в четках была большая бусина на конце короткой нити. Овальной формы, она представляла собой кусок зеленого нефрита, очень странный и необычный, испещренный синими, желтыми и красными крапинками. Бусина имела форму головы змеи, вырезанной с большим мастерством. Детали головы змеи были хорошо проработаны; два маленьких вставленных желтых опала изображали ее глаза. Но в каком-то смысле художник отступил от своей модели. Пасть змеи была слегка приоткрыта с обеих сторон, словно она рычала, — чего не может сделать ни одна змея, — обнажив клыки. Но кончики клыков не торчали, и челюсти не открывались. Голова была довольно твердой. Важно помнить об этом в свете того, что произошло впоследствии. В целом четки выглядели скорее жутковато, чем красиво. На самом деле, в них было что-то явно отталкивающее. 
Ни доктор Уэллс, ни его злосчастный посланник не смогли ничего узнать об истории четок, да и об их применении тоже. На самом деле, мы все думали, что многое из рассказанного нам об этом, было скорее его предположениями, чем установленными фактами. По его словам, четки использовались не в связи с чтением молитв, а с целью гадания. Доктор утверждал, что их помещали в трубку и потом бросали на землю, чтобы предсказать судьбу спрашивающего, о чем судили по вращению змееподобных четок и положению, которое они занимали после падения.     Казалось, четки находились в состоянии неустойчивого равновесия. Когда их клали на стол, они дрожали и извивались гораздо сильнее, чем можно было ожидать, прежде чем окончательно успокоиться; и даже после того, как они замирали неподвижно, в течение минуты или двух, они совершали странные, внезапные повороты и рывки. Иногда казалось, что они действительно были живыми. И почему-то они всегда ассоциировались с каким-то злом.     По-видимому, именно в ночь их прибытия доктор Уэллс впервые заподозрил, что с красными четками что-то не так. Он сам рассказал нам эту историю. Он внимательно рассматривал их через увеличительное стекло, выискивая какие-нибудь надписи или знаки, которые могли ускользнуть от его внимания, и два или три раза чуть не уронил артефакт. Это озадачило его, потому что он привык обращаться с вещами осторожно, особенно когда высоко их ценил. Он не мог понять, что именно произошло, потому что ему действительно казалось, будто четки извивались между его пальцами — словно сонная змея. Ему это не совсем нравилось, и он поймал себя на том, что размышляет о возможных расстройствах пищеварения или нервной системы. Он положил четки на стол, взял книгу и стал читать. Через несколько минут, ощущая усталость, он положил книгу на стол, отчетливо заметив, что положил ее между четками и собой. Потом он сидел и размышлял над прочитанным; и естественным следствием этого стало то, что он заснул. Когда же доктор проснулся, первое, что он увидел: четки теперь располагались перед книгой, а не за ней. А змееподобная голова смотрела прямо на него!     Это было довольно странно и немного тревожно. Казалось, имелось только три возможных объяснения. Либо он был совершенно неправ, полагая, что положил книгу перед четками; либо во сне встал и передвинул ее; либо четки переместились без его вмешательства. Первые два объяснения включали предположение, что его здоровье находилось не в лучшем состоянии, — что доктор не был готов признать, — в то время как третье объяснение вело к таким последствиям, которые он решительно отверг. Доктор Уэллс не верил в сверхъестественное.     Поэтому он намеренно отложил этот вопрос и решил на следующий день уехать из города в Кромер, где, как он надеялся, бодрящий воздух развеет любую мысленную паутину. Еще до наступления утра, после мучений беспокойной ночи, его решимость окрепла. Сны сменяли один другой, не давая мозгу отдохнуть, и каждый из них имел какую-нибудь связь с красными четками. И в каждом присутствовал элемент угрозы. Его преследовала зловещая резная голова с приоткрытым ртом и намеком на отравленные клыки.     Утром, перед отъездом из города, он успел заглянуть в сейф, куда на ночь положил четки, и испытал страшное потрясение. Он помнил совершенно отчетливо, что разложил четки вдоль одной из полок; он отчетливо помнил, как свет играл на рубинах и изумрудах в этом положении. Но теперь четок на полке уже не было. Они лежали на дне сейфа, свернувшись, точно змея. Голова находилась в центре, покоясь на одном из колец, но слегка откинутая назад, как будто встревоженная и готовая ужалить. Когда доктор открыл дверцу, она повернулась к нему. 
Сказать, что доктор Уэллс был озадачен, значит не сказать ничего. Он был совершенно сбит с толку. Он ясно помнил, в каком положении оставил четки, а память у него была хорошая. Никто, кроме него самого, не имел доступа к сейфу, который был надежно заперт замысловатым кодовым замком. Полка не могла перекоситься, так как сейф был встроен в стену, а ночью не случилось никакого катаклизма. Существовала лишь малая вероятность того, что четки, оставленные в состоянии неустойчивого равновесия, упали, скатились с полки, но они вряд ли свернулись бы подобным образом. Кроме того, они лежали не там, куда упали бы, если бы скатились с полки, а в стороне. Чем больше доктор размышлял над этой загадкой, тем меньше понимал. Поэтому он просто отложил ее. Но ему это совсем не нравилось. 
Доктор Уэллс пробыл в Кромере три недели, но отпуск вряд ли можно было назвать удачным. Он все время проводил на свежем воздухе, и каждый день играл в гольф, но вернулся в город в еще худшем состоянии, чем уехал. Правда, его больше не тревожили сны о красных четках, но весь праздник превратился в одну длинную череду тревог и несчастий. Некоторые из его недавних вложений оказались неудачны, и он стал беднее на сумму гораздо большую, чем ему хотелось бы поверить. Его любимую собаку, которую он ценил как старого друга, сбила проезжавшая мимо машина; пришло письмо из издательства, которому он доверил рукопись своей новой важной книги, сообщавшее: они глубоко сожалеют о том, что бумаги погибли при пожаре в их помещении. И хуже всего было то, что дубликат случайно уничтожили несколькими неделями ранее.     Кроме того, от его поверенных пришло письмо, в котором сообщалось, что против него возбуждено дело о клевете со стороны бывшего слуги, о проступках которого он неосторожно упомянул в письме к лицу, проводившему расследование. Казалось, звезды ополчились против него, и он вернулся в город в очень плохом настроении.     Когда доктор добрался до своего дома, то застал слуг в состоянии нервной тревоги; они толковали о грабителях. Не было, однако, никаких свидетельств того, чтобы кто-то покушался на это место, но слуги сообщили, что слышали ночью в музее слабые звуки и что в углу, где сейф был скрыт фальшивой панелью, что-то постукивало и царапалось. Доктор Уэллс выслушал эту историю с нетерпением и отверг ее с презрением, которого она, по-видимому, заслуживала.     Но ему подумалось, что в россказнях слуг что-то есть, когда он подошел к сейфу и выяснил положение дел. Первое, что он заметил, — красные четки пропали! Он оставил их в маленькой коробочке на одной из полок, а теперь коробка была опрокинута и пуста! Мало того, несколько мелких предметов на полке оказались не на своем месте и были отодвинуты в сторону. Кроме четок, однако, ничего не пропало. Причем, не имелось ни малейшего намека на то, что сейф был взломан. Даже если бы вор воспользовался дубликатом ключа, как он мог узнать комбинацию, которую доктор Уэллс установил на замке, когда уезжал из города? Это было абсурдно и невозможно.     Следующий день принес объяснение — и вряд ли оно могло оказаться более неприятным: доктор Уэллс нашел пропавшие четки. Они свернулись, как он уже однажды видел, за пачкой бумаг в задней части полки; точно так же, как живая змея свернулась бы в своем логове. Все действительно выглядело так, как будто четки выскользнули из своей коробки, отодвинув в сторону другие мелкие предметы и, отыскивая лучшее место для отдыха по своему вкусу, случайно произвели тот стук, который встревожил слуг. Но эта идея была действительно слишком абсурдной. Как могла простая нитка бус сотворить что-то подобное? Но какое другое объяснение вообще было возможно?     На следующий день доктор Уэллс рассказал обо всем этом своему близкому другу и добавил, что большую часть вечера провел за тщательным изучением таинственных четок, — с отрицательным результатом. Он проверял каждую гипотезу, которая приходила ему в голову, как только это было возможно. Он провел различные химические тесты с бусинками, полагая, что они, возможно, не то, чем кажутся, а состоят из какого-то вещества, на которое может влиять атмосферная сырость. Но они оказались настоящими рубинами, изумрудами, аметистом и куском нефрита. Ни на один из этих камней нельзя было повлиять подобным образом.     Доктор обратил особое внимание на нитку кетгута, на которую были нанизаны камни, вспомнив барометры, предсказывающие погоду, которые приводились в действие коротким кусочком этого вещества. Но даже воздействие пара не производило сколько-нибудь заметного движения. Затем он попробовал различные электрические тесты, но все безрезультатно.     В свете того, что произошло потом, показательно, как он самым тщательным и даже скрупулезным образом исследовал резной нефритовый кулон, так сильно напоминавший голову змеи. У доктора, кажется, возникло подозрение, что кулон можно открыть и, вероятно, он содержит какое-то вещество. Но доктор Уэллс мог убедиться, что это не так. Кусок нефрита был, несомненно, твердым и не содержал в себе никаких посторонних предметов.     Пока что испытания ни к чему не привели. Но все же доктор Уэллс не мог отделаться от впечатления, что в четках присутствовало что-то сверхъестественное. Казалось, они сопротивляются испытаниям! Хотя сама мысль об этом была абсурдна, бусины, казалось, пытались выскользнуть из его пальцев; а однажды вся эта штука вдруг обвилась вокруг его запястья и, казалось, сжалась. Конечно, вполне возможно, что теплота руки, воздействующая на нить кетгута, могла объяснить нечто подобное, но следствие казалось несоразмерным причине.     Наконец доктор Уэллс смирился с выводом, что все это впечатление было чисто субъективным и не существовало вне его собственного воображения. Однако неприятно было думать, что он находится в том ненормальном состоянии, когда человек «видит». Он всегда гордился трезвостью своих суждений и способностью к уравновешенной критической оценке. Тем не менее, было бы неплохо поговорить об этом со специалистом. Такие вещи нужно пресекать в зародыше.     На следующий день он записался на прием. Дело вдруг стало неотложным. Кажется, он снова изучал четки, сидя в кресле после обеда. Чувствуя сонливость, он положил их на стол рядом с собой и приготовился вздремнуть. Минут через десять его разбудил громкий стук в дверь. Он вскочил с кресла с криком тревоги. Красных четок на столе не было. Они свернулись кольцом на груди спящего, и оскаленная голова была поднята, словно для нападения! Четки упали на пол, когда доктор Уэллс вскочил.     Теперь ему определенно пора было прибегнуть к помощи специалиста. Галлюцинации подобного рода заканчиваются безумием, как он хорошо знал. Конечно, это галлюцинация. Любое другое объяснение было чистым безумием. Вопрос заключался в выборе между двумя различными формами безумия.     Утром он записался к врачу, назначив встречу на следующий день. Но не пришел. Вопрос о его здравомыслии так и остался открытым. Красные четки исполнили свою миссию, если она у них была.     Доктор Уэллс был найден в своем музее, как показалось, спящим в кресле. Но он не ответил, когда его позвали, и врачи определили, что он умер несколько часов назад. Красные четки лежали свернутыми на его плече и упали на пол, когда его подняли.     Следствие было проведено должным образом, и коронер выразил мнение, что доказательства кажутся в высшей степени неудовлетворительными. Вскрытие не выявило причины смерти с какой-либо определенностью. Патологоанатомы могли сказать только, что симптомы указывают на отравление алкалоидами, но никаких следов такого алкалоида в органах тела обнаружить не удалось. Во многих деталях доказательства предполагали смерть от укуса змеи, но и здесь не имелось никаких определенных доказательств.     Никаких следов насилия, никаких внешних повреждений, кроме двух очень маленьких проколов на левой щеке, чуть ниже глаза. Они были как раз такими, какие могут быть вызваны укусом маленькой змеи. Но не было никаких свидетельств того, что какая-либо змея могла проникнуть в комнату, и не было никаких следов змеиного яда поблизости от незначительных ран. Таким образом, присяжные не могли сделать ничего лучше, чем вынести то, что называется «открытым вердиктом», который просто оставил поставленные вопросы без ответов.     Что касается красных четок, то они исчезли сразу после трагедии. Украл ли их кто-то из слуг или кто-то другой, кто мог войти в комнату, никто не знает. А те немногие, кто знал эту трагическую историю, были не очень расположены предпринимать какие-либо шаги для дальнейшего расследования.
Перевод С. Тимофеева

    Английский писатель, журналист и ученый Уильям Джеймс Уинтл родился в 1861 году в Глочестершире; он происходил из старинного семейства. В детстве Уинтл переехал вместе с родителями в Лондон и поступил в школу сэра Уолтера Сент-Джона в Уэндсворте, где продемонстрировал блестящие успехи. Избрав педагогическое поприще, он очень быстро стал директором школы – в таком раннем возрасте, что ему пришлось отрастить бороду, дабы выглядеть постарше. Однако в скором времени он ушел из педагогики в журналистику и начал публиковаться в «Виндзор мэгезин». Он работал в штате лорда Нортклиффа в Доме кармелитов (о лорде Нортклиффе и его газетно-журнальной империи немало известно поклонникам Артура Мэйчена – Дом кармелитов описан в его мемуарах). Уинтл печатался и в журнале «Лондон», много писал по религиозным вопросам (статья о выборах Папы Римского в 1903 году вызвала скандал – Уинтл опубликовал в журнале фотографии бюллетеней с конклава), принимал участие в различных образовательных проектах («Энциклопедия Хармсворта», «Атлас Хармсворта» и т.д.) Помимо этого, Уинтл выпустил целый ряд биографических книг («Жизнь королевы Виктории», «История Флоренс Найтингейл», «Жизнь Чарльза Спарджона» и т.д.) «Рассказы старого рецидивиста», публиковавшиеся в газетах, пользовались изрядной популярностью – Уинтл якобы печатал откровения взломщика, и читатели охотно верили историям о невероятных преступлениях. В 1911 году эти произведения были собраны под одной обложкой. Впрочем, обращался Уинтл и к политическим вопросам (книга «Армения и ее горести» удостоилась одобрительного отзыва У. Гладстона), и к необъяснимым историям (статья о привидениях «Возможно ли такое?» была напечатана в конце 1880-х, за ней последовала серия подобных же публикаций). Не забывая о прежних педагогических интересах, под псевдонимом Джон Аптон журналист вел еженедельную колонку в «Воскресном школьном обозрении». Позднее стал директором крупной издательской фирмы и особого успеха добился в роли литературного консультанта.

Разносторонность интересов Уинтла поражала современников – и мешала ему добиться успеха на каком-то одном поприще. Он был блестящим оратором и зачастую ввязывался  в дискуссии ради самих дискуссий. Однако в науке он оставил свой след. Уинтл был натуралистом и коллекционировал раковины; его собрание сравнивали со знаменитой коллекцией Артура Блока, которому потом и досталось собрание Уинтла вместе с библиотекой специальных трудов. В 1899 году Уинтл вступил в Зоологическое общество, а в 1916 году – в Лондонское малакологическое общество; в 1919 году он стал секретарем этой почтенной организации, члены которой занимаются изучением моллюсков. В 1917 годе его избрали членом Конхологического общества Великобритании и Ирландии; Уинтл постоянно занимался в Британском музее. Но организаторские обязанности оставляли мало времени для научной работы – известны лишь три его статьи по малакологии и небольшая книга «На досуге с карманной линзой».

Уинтла считали очень религиозным человеком, он славился благотворительностью, занимался с мальчиками из бедных семейств в Фулхэме, а потом в Вестминстере (в школе Св. Марии). Первоначально он принадлежал к англиканской церкви, но позднее перешел в католичество. Некоторое время Уинтл провел в бенедиктинском аббатстве на острове Колди. В списках жертвователей Британского музея за 1920 год значится брат У.Дж. Уинтл.

Уинтл скончался 25 июля 1934 года и был похоронен на старом кладбище в Чизвике. Могила его до наших дней не сохранилась – не сохранилась, кажется, и память об этом энергичном и деятельном человеке…

Однако рассказы Уинтла, составившие сборник 1921 года, привлекли внимание антологистов, потом были переизданы и оказались небезынтересными. Дело не в литературных качествах прозы Уинтла – он был слишком занят разными делами, учеными, педагогическими и газетными, чтобы отделывать стиль и подолгу разрабатывать сюжеты. Его тексты довольно просты, хотя действие развивается очень динамично и мастерство автора заметно невооруженным глазом. Нет, дело не только в стиле – скорее в жанре.

Судя по названию сборника (Ghost Gleams) и некоторых рассказов, перед нами ghost stories. Однако от почтенной викторианской традиции эти истории далеки; в некоторых присутствует хэппи-энд, другие завершаются очень печально, но это не принципиально. Общение с миром мертвых не предполагается, призраки и живые существуют как бы в параллельных мирах и подчиняются различным законам. Уинтл избегает объяснений и морализаторских толкований (а это может показаться странным, учитывая, что он рассказывал истории мальчикам). Единственная мораль, которую можно вычитать из рассказов: уныние есть тягчайший грех, и человек не должен пребывать в праздности и бездействии, иначе зло найдет к нему дорогу. Зло может быть связано с предметом, местом, живым существом, оно может явиться откуда угодно – но энергичный человек сумеет ускользнуть, уйти от, казалось бы, неизбежной встречи. Или хотя бы сумеет укрыться за стеной из обыденных, повседневных дел.

Довольно часто рассказы Уинтла относят к «антикварной» традиции и сравнивают с произведениями М.Р. Джеймса и авторов его круга. На мой взгляд, это явная ошибка. Вроде бы все правильно: время и место действия (уединенный дом, частный музей и т.д.), герой (ученый холостяк), повествователь (холостой мужчина, занятый воспитанием детей). Но истории Уинтла антикварными назвать никак нельзя; он не опирается на документы, не занимается реконструкциями, не приводит длинных цитат. Даже в тех случаях, когда речь идет о прошлом («В сумерках»), автор воссоздает ощущение присутствия, а не реальные обстоятельства или документальные детали. Подчас это идет во вред повествованию, и возвращение прошлого оказывается немотивированным и вызывает улыбку. Но читателям XXI века этот способ изложения давних событий может показаться более убедительным – они не ждут однозначных ответов и сами строят догадки; свободу читателям Уинтл предоставляет изрядную. Любопытно, как распорядились этой свободой его юные воспитанники, кем они стали и насколько помогли им размышления над неоднозначными историями наставника…

Возможно, некоторые рассказы («Свет в опочивальне») напоминают истории Артура Грэя – но в других («Дом на скале») видится изрядное сходство с историями Дафны Дюморье. И обманчиво простые сочинения Уинтла содержат элементы разных стилей; в чем-то они архаичны, но в чем-то кажутся скорее новаторскими.

Вряд ли им суждено снискать популярность у массового читателя; фабула, связанная с модными темами (древние культы, религиозные конфликты, арахнофобия и никтофобия и т.д.), все равно остается схематичной, а интересные приемы описания психологии героев, воплощающих парадоксы «обыденного сознания», внимания не привлекут. Но если мы захотим проследить этапы эволюции ghost story и порассуждать о трансформациях «рассказов анnиквариев» – чтение книги Уинтла наверняка станет для нас полезным и приятным.

 

ПЫЛЬ ЕГИПТА

 

1.

Странную пару провела в мою гостиную Нора Макгиннис в этот февральский снежный вечер. Мужчина был необычайно красив, с правильными чертами лица, увенчанный шапкой черных волос, с прямым лбом, зелеными глазами цвета недозрелого лесного ореха под бровями потрясающей черноты. Его грудь была хорошо развита, и его широкие расправленные плечи говорили о необычайной силе и стойкости. Он был выше пяти футов, и тщательно выглаженный вечерний костюм сидел бы на нем как влитой, если бы не брюки, висевшие мешком. Его правое колено не сгибалось, походка была покачивающейся, лакированные кожаные ботинки были почти детского размера. Очевидно, полиомиелит разбил его когда-то великолепное тело, оставив человека наполовину красавцем, наполовину инвалидом.

Женщину, очевидно, возраста  своего компаньона – где-то около двадцати пяти – ничто не безобразило, и она была женской копией своего спутника. Подобно шляпке из черного атласа, ее аккуратно остриженные гагатовые волосы прекрасно лежали на ее хорошо сложенной голове; ее черты были столь мелкими и правильными, что незначительная асимметрия их не портила; ее плавная волнообразная походка говорила о  нервном балансе и мускульной координации, не часто встречаемых в этом невротическом возрасте. Вечернее платье без рукавов из черного кружева и атласа ниспадало изящными складками к ее узким стопам в маленьких атласных туфельках, украшенных крохотными изумрудными пуговичками, гармонирующими с изумрудными сережками в ушах и странными зеленоватыми огоньками в темно-карих глазах. Косметикой она не пользовалась, только подкрашивала губы ярко-алой помадой.

Я посмотрел на два маленьких продолговатых кусочка картона, врученных мне Норой прежде, чем впустить посетителей.

– Мистер Монтейт? – спросил я неуверенно.

–Это – я, – отвечал молодой человек с улыбкой, на мгновение осветившей специфическим очарованием его мрачное задумчивое выражение лица, – а это – моя сестра, Луэлла. – Он сделал паузу, будто смутившись, и продолжал:

– Нам сказали, что у вас есть друг, доктор де Гранден, который иногда интересуется вопросами, имеющими (или, кажется, что имеющими) сверхъестественный аспект. Если вы будете так любезны, скажите нам, как мы могли бы войти в контакт с ним...

– Avec beaucoup de félicité![1]– прервал его, смеясь, Жюль де Гранден. – Протяните подальше руку и прикоснитесь, mon ami, я – тот, кого вы ищете!

– Ах! – молодой Монтейт уставился на маленького француза, не зная, что сказать. – Ах...

– Précisément, – согласился де Гранден, усевшись с гостями у домашнего очага. – Хорошо, что вы пришли, а то вечер обещал быть унылым. Теперь же относительно этого, по-видимому, сверхъестественного вопроса, о котором вы хотели проконсультироваться с Жюлем де Гранденом... – Он поднял свои узкие черные брови так, что они стали похожи на подковки, и сделал выжидательную паузу.

Молодой Монтейт пригладил рукой гладко причесанные темные волосы и направил почти умоляющий взгляд на маленького француза.

– Я не знаю, как начать… – признался он и провел озадаченным взглядом по комнате, будто ища вдохновения у дрезденских статуэток на каминной доске.

– Почему бы не с начала? – мило предложил де Гранден, достал тонкий золотой портсигар, вежливо предложил сигареты посетителям и дал прикурить от своей зажигалки.

– Случай касается моего дяди... наш дядя умер, – отвечал мистер Монтейт, выпустив облачко ароматного серого дыма из ноздрей. – Это, возможно, было достаточно естественно – в свидетельстве о смерти написано: остановка сердца, – и не было никаких юридических осложнений, но мы с сестрой озадачены... И если вы располагаете временем, чтобы взяться за это дело, то здесь... – он прервался и вытащил тонкий пакет с бумагами из внутреннего кармана. – Это – копия завещания дяди Абсалома. Лучше начать с него.

Маленький француз взял листок бумаги с подтверждающими подлинность красными печатями и поднес их к свету.

– Во имя всего святого, Аминь! – возгласил он и начал читать: «Я, Абсалом Барнстэйбл... – Барн-стэйбл, mon Dieu, что за имя!.. – в здравом уме и твердой памяти, все же будучи уверенным в близком подходе неизбежной гибели, объявляю это завещание, тем самым отменяя любое и все другие завещания, когда-либо прежде мною сделанные.

Сначала – я представляю свою душу в руки Господа нашего Бога, а мое тело завещаю похоронить на купленном месте кладбища Вэйл.

Второе...»

– Вы можете пропустить второй, третий и четвертый параграфы, – прервал его мистер Монтейт. – Пятый – единственный, касающийся нашей проблемы.

– Очень хорошо, – де Гранден повернул страницу и продолжал: «Пятое. Желаю, чтобы мои вышеупомянутые племянник и племянница, Дэвид и Луэлла Монтейт, поселились в моем доме близ Харрисонвилля, Нью-Джерси, как только они будут проинформированы об условиях этого завещания, и должны там оставаться в продолжение шести месяцев. В конце означенного срока, если причины не побудят их принять такие меры ранее, или если физически не будет возможности так сделать, они должны увезти из упомянутого дома мумию жреца Сепа и удостовериться, что она благополучно транспортирована за границу и похоронена в песках египетской пустыни. Я настаиваю на верном соблюдении всех моих условий в их последовательности до вступления моими наследниками во владение всем моим состоянием».

Де Гранден закончил читать и поглядел на брата и сестру странным немигающим взглядом.

– Мы – единственные наследники состояния дяди Абсалома, – объяснил Дэвид Монтейт, – а оно составляет что-то около 300 000$.

– Parbleu, за половину этой суммы я готов устроить погребение всем высушенным мумиям на фивском кладбище! – ответил француз. – Но в чем outré[2]  особенность вашего случая, друзья мои? Правда, ваш почтенный дядя, кажется, был оригиналом, но это – привилегия возраста и богатства. Почему бы вам с комфортом не расположиться в его доме на полгода, затем похоронить давно умершего египетского джентльмена с соответствующими почестями и после того наслаждаться жизнью так, как вы считаете нужным?»

Ответила девушка.

– Доктор де Гранден, – спросила она очаровательно модулированным контральто, – разве вы не заметили странную фразеологию во вводном параграфе завещания дяди Абсалома? Если бы он сказал «будучи уверенным в близком подходе неизбежной смерти», мы не обратили бы на это внимания, поскольку ему было восемьдесят лет, и даже при том, что он казался сильным и активным, как шестидесятилетний, смерть, разумеется, была бы естественным ходом вещей. Но он не говорил «смерти», он сказал «будучи уверенным в близком подходе неизбежной гибели».

– Exactement, – спокойно согласился де Гранден, но внезапный свет, сверкнувший в его круглых голубых глазках, говорил о пробужденном интересе. – Précisément, мадемуазель, и что же?

– Я уверена, что ужасная древняя мумия, упоминаемая в завещании, имела какое-то отношение к этому, – ответила она тихо, почти затаив дыхание.  – Покажи ему расшифровку, Дэвид, – велела она, поворачиваясь к брату.

Мистер Монтейт достал из кармана вторую бумагу.

– Луэлла нашла это в старом библиотечном секретере накануне смерти дяди Абсалома, – объяснил он. – Она хотела расспросить его, но не было случая. Вам оно может пролить свет на обстоятельства, на наш взгляд, представляющиеся весьма таинственными.

«Расшифровка таблички, найденной в могиле жреца Сепа, – прочел де Гранден. – Сепа, слуга и жрец Асет, Матери всего, сущей в прошлом и будущем, читающего приветствует и предупреждает:

Нечестивый незнакомец, осквернивший мою могилу, да будет проклят. Будь проклят во время бодрствования и сна; будь прокляты все твои движения и вращения, будь проклят в труде и в отдыхе; все ночи и дни твои пусть будут заполнены ужасающими видениями. Гнев Асет, Матери всего, сущей в прошлом и будущем, будет на тебе и на доме твоем. Тело твое да станет добычей коршунов и шакалов, а душа твоя пусть выносит пытки Богов. Если останусь непогребенным, умерев, бестелесный и проклятый, да скитаешься ты в Аменти[3] навсегда, и проклятие на тебе и на доме твоем да пребудет до тех пор, пока останки мои не будут преданы еще раз земле в песках Кхемы. Да будет так».

– Eh bien, это злое проклятие, – заметил француз, подумав. – А что у нас здесь?

К листу была приклеена газетная вырезка с датой: Лондон, 16 ноября:

«Странная смерть Ричарда Бэзелла, сына лорда Вестбери, сегодня напомнила легенду о смертном проклятии, нависающем над теми, кто нарушил могилы древних властителей Египта.

Его смерть десятая среди команды экспедиции лорда Карнарвона в Долину Царей в Египте, раскрывших могилу фараона Тутанхамона.

Бэзелл, секретарь Говарда Картера, командира экспедиции, был найден мертвым в постели в аристократическом Бас-клубе[4]. Врачи не могут установить причину смерти».

– Гм... – де Гранден положил бумагу и окинул посетителей внимательным взглядом. – А что вы скажете о вашем дяде? Расскажите немного о его жизни и более подробно о его смерти.

Снова отвечала девушка:

– Дядя Абсалом обучался в Объединенном министерстве, но никогда не служил. Когда пришло время заняться службой, он страстно влюбился в одну молодую особу в Нью-Бедфорде, Массачусетс. Янки в это время активно торговали с Ближним Востоком, и отец мисс Гудрич, судовладелец, предложил ему участие в своем бизнесе, если он бросит профессию. По предложению своего тестя он отправился в плавание в качестве суперкарго[5] на «Полли Хэттон», и в ходе трехлетнего вояжа зашел в Александрию, Египет.

Кажется, у него было достаточно времени, чтобы углубиться внутрь страны с разведкой и совершить поездку по Нилу. Арабы разрыли захоронение где-то вблизи Луксора и принесли несколько мумий, какие-то папирусы и погребальные статуи. В те времена было сравнительно легко вывезти подобные вещи из Египта, и дядя не испытывал затруднений, чтобы пристроить свои находки – вы скажете, награбленное? – быть может. Они потом стали основой его богатства.

Пока «Полли Хэттон» совершала свое путешествие, мистер Гудрич умер от оспы. Это было неизвестно дяде Абсалому и капитану судна; и когда они прибыли домой, оказалось, что от состояния ничего не осталось. Харриет, его дочь, вышла замуж за богатого молодого шип-чандлера[6] и ко времени возвращения своего «жениха» в Нью-Бедфорд была уже матерью двоих детей.

Однако дядя Абсалом вывез весьма ценные мумии. Египтология только начинала быть такой важной наукой, как сегодня, и папирусы, найденные в саркофагах, дали много ценной информации, о которой официальные представители Британского Музея раньше только догадывались. Они заплатили дяде 200£ за его находки – тогда это были большие деньги, и сделали ему неофициальное предложение относительно дальнейших предметов старины, которые он мог бы привезти им.

Когда дядя Абсалом возвратился в Новую Англию и нашел свою невесту женой и матерью, его характер поменялся очень быстро. Тихий студент богословия преобразился в отчаянного авантюриста. Гражданская война длилась более пяти лет, и страна вступила в тяжелые времена, закончившиеся кризисом 1873 года. Многие из молодых людей, отслужив в армии и на флоте, остались безработными, и дядя Абсалом не испытывал никаких затруднений, принимая  к себе в компанию народ, не озабоченный ни благопристойностью, ни страхом опасности, лишь бы деньги платили.

Бедный дядя Абсалом! Я боюсь все, что он делал в последующие двадцать лет, не выдержит никакого расследования! Результаты его первого грабительского предприятия оказались столь хороши, что он устроил из этого свой бизнес.

Египтяне, несмотря на то, что большинство из них было мусульманами и не верило в древних богов, не были особенно любезны к иностранцам, грабящим древние могилы, и дядя со своей командой не раз сталкивались с агрессией. Но люди, прошедшие бои вместе с Грантом, Шерманом и Фаррэгутом, не могли быть остановлены ни неорганизованными арабами, ни даже недавно организованной жандармерией Египта. Они систематически разграбляли захоронения, свозя все награбленное к своему пиратскому тайнику в одном из оазисов, и, накопив достаточно, вывозили это по Красному морю или через Средиземноморье – и горе тому, кто пытался остановить их!

Конечно, англичане и французы пытались бороться с этой оптовой торговлей награбленным, но у обеих стран были дела поважнее, а дядины люди не раз помогали им умирять непослушных туземцев – поэтому на многие преступления официально закрывали глаза. Кроме того, крупные музеи Лондона, Парижа, Берлина и Санкт-Петербурга были рады купить буквально всё, соперничая между собой в цене – и дядя стал богатым и даже уважаемым человеком. Таким образом, музейные хранители не очень-то отличались от самих грабителей, – добавила она с улыбкой. –  Когда я училась в школе в Вашингтоне, ходили слухи, что сенаторы и конгрессмены, наиболее ярые сторонники запрета алкоголя в залах Конгресса, в частной жизни были лучшими клиентами бутлегеров.

Завершив свое авантюрное коммерческое предприятие, дядя Абсалом со страстью бросился изучать предмет своего бизнеса. Он научился расшифровывать египетские иероглифы, а открытие Бушаром Розеттского камня в 1799 году, как вы знаете, снабдило его ключом к старому письменному языку. Еще задолго до того, как дядя ушел из своей бандитской профессии, он был признан одним из передовых знатоков древнего и современного Египта, а бросив грабить могилы, оценен по заслугам двумя университетами и британским правительством.

При отставке он сделал много подарков египетским отделам музеев, бывших его лучшими клиентами, но сливки своих находок сохранил в своей частной коллекции в доме близ Харрисонвилля.

Вряд ли вы когда-либо слышали о нем, доктор Троубридж, – она взглянула на меня со странной, даже печальной улыбкой. – Он жил неподалеку от города в течение почти десяти лет, но поехав навестить его, мы поняли, что даже таксист никогда не слышал о Джорнейз-Энд, и мы с трудом нашли дорогу. Он едва ли покидал свои владения с тех пор, как здесь поселился, и я думаю, наберется едва ли полдюжины людей в целом городе, кто знал его, или знал о нем.

Дэвид и я навестили его в прошлом месяце в ответ на срочное приглашение. Он сообщил, что намеревается сделать нас наследниками, а поскольку мы – сироты и его единственные живущие родственники, мы не могли ему отказать.

Он замечательно выглядел, был учтив, нежен и очень учен. Он сделал все возможное, чтобы принять нас радушно, и мы должны были бы быть очень счастливы в Джорнейз-Энд, если бы не одна ощутимая странность… Мы с Дэвидом (так нам показалось) все время чувствовали там чье-то постороннее присутствие. Читали ли мы в библиотеке, сидели ли за столом, или просто ходили по дому – всегда было странное, жуткое ощущение, что кто-то смотрит нам в затылок. А если внезапно обернуться – так мы всегда делали сначала – позади никого не было, конечно. И это ощущение со временем всё усиливалось, а со смертью дяди стало еще больше, – так считает и Дэвид.

Дядя Абсалом никогда об этом не говорил нам, и даже каждому в отдельности, но я уверена, что он чувствовал то же, поскольку в глазах его все время был страх, и он вырос за время нашего посещения. За десять дней до смерти он составил завещание, и вы помните, как он сказал о «неизбежной гибели» — вместо «смерти», во вводном параграфе.

Я понимаю, что всего этого недостаточно, чтобы извинить нашу веру в нечто сверхъестественное, случившееся с дядей Абсаломом. То есть, недостаточно, чтобы убедить незаинтересованное третье лицо, которое не ощущало странной, ужасающей атмосферы Джорнейз-Энд и не видело маску безнадежного страха на лице скончавшегося дяди Абсалома, – признала она, – и я не уверена, что вы увидите нечто очень необычное в том, что произошло той ночью, как он умер. Об этом расскажет Дэвид. Весьма любопытно, что в ту ночь все в доме бодрствовали, а я спала и ничего не знаю.

– Хвалю вас, мадемуазель, – заявил де Гранден со своим характерным учтивым поклоном. – Вы рассказали свою историю чрезвычайно хорошо. Я в этом убежден. Я всё учту. А теперь вы, молодоймсье, – обратился он к хромому юноше, – добавьте, что можете, к столь графичному рассказу мадемуазель вашей сестры, детально. Я слушаю, я – весь внимание.

 

Дэвид Монтейт продолжил историю.

– Дядя Абсалом умер вскоре после Нового года – точнее, девятого января, – приступил он. – Он и Луэлла легли спать около десяти часов, а я читал в библиотеке. Простите мне личную деталь, для меня довольно тяжело одеваться и раздеваться, и иногда я сижу довольно долго, только бы оттянуть этот момент. Таким образом…

– Это причиняет ему боль, – прервала его сестра, и ее глаза увлажнились слезами. – Иногда он ужасно страдает и…

– Луэлла, дорогая, не надо! – вмешался юноша. – Как я говорил, джентльмены, я засиделся допоздна тем вечером и заснул за книгой. Проснувшись, я обнаружил, что ночью началась сильная буря с морозом. Колкие снежинки громко стучали в оконные стекла.

Что разбудило меня, я не могу сказать точно. Я думал сначала, что это был вой ветра, но, оглядываясь назад, я уже не так уверен. Мешаясь с воспоминанием о сне, этот звук или комбинация звуков…

– Mille pardons, мсье, что вам приснилось? – прервал его де Гранден. – Сновидения играют большую роль в таких случаях, как ваш.

– Разве? – немного покраснел Дэвид Монтейт. – Это была глупая мешанина, сэр; и мой сон не мог повлиять на то, что произошло позже. Мне снилось, что двое, мужчина и женщина, поднимаются наверх по лестнице из музея дяди Абсалома с первого этажа, и пересекают библиотеку по пути к комнате Дяди. Абсурдным образом в снах видишь то, чего не можешь видеть наяву: я их видел сквозь стену, как в театре иллюзий. Они были одеты в древние египетские костюмы и разговаривали на каком-то диковинном языке. Я читал «Ostafrikanische Studien»[7]Мюнцингера, перед тем как заснул, и это, думаю, повлияло на сон.

– Гм, возможно, – согласился де Гранден. – Пожалуйста, что же дальше?

– Ну, как я сказал, проснувшись, услышал своего рода тихий, но очень ясный звенящий звук, вроде бубенчиков издалека, но не совсем, а с ним, возможно, женский голос, тихо поющий.

Я откинулся назад на своем стуле, еще наполовину сонный, решая, не перенесся ли мой сон в подсознание, когда появился новый звук, полностью отличавшийся от других.

Это был голос моего дяди Абсалома, не очень громкий, но ужасно серьезный: он будто спорил или умолял кого-то. Постепенно его голос становился все громче, доходя почти до крика, затем неожиданно прервался, будто ему внезапно заткнули рот или сжали горло.

Я поднялся со стула и поспешил, как мог, на верхний этаж, но лестница была приблизительно футов двадцать, ступеньки – крутыми и спиральными; и я с моими ногами не мог подняться быстро.

Пока я полу-поднимался, полу-полз по лестнице, я услышал женский крик: «Матырь Божья, это банши[8]!» – и признал Мэгги Гоэрлей, повариху и домоправительницу моего дяди. Она и ее муж, Том, были его единственными слугами и разделяли все домашние обязанности между собой.

Когда, наконец, я достиг второго этажа, увидел, что Мэгги стояла в дальнем конце коридора с оскаленными зубами и выпученными глазами.

«Ох, мистар Дэвид, это все от мистара Абсалома, храни его Бог! – кивнула она мне. – Это мне замечать женщина банши войти в комната. Не идите совсем, мистар Дэвид, она может ждать других семьи».

«Ерунда, – выдохнул я. – Разве вы не слышали, что мой дядя звонил? Пройдемте, мы должны узнать, чего он хотел».

«Нета, нета, эта ничего не делать теперь, сор!» – отвечала она, не тронувшись с места.

У меня не было времени разбираться с истерией старой суеверной дуры, поскольку у моего дяди, как я думал, мог случиться приступ. Я резко постучал и, не получив ответа, вошел в комнату.

Дядя Абсалом лежал на своей кровати, одеяло было отброшено, руки судорожно прижимали подушку к груди и лицу. Я включил свет, взял подушку, и тогда все понял. Я никогда прежде не видел мертвеца, но мне не нужен был кто-то, чтобы сказать: дядя был мертв. Я думаю, мы узнаём смерть инстинктивно, так же, как ребенок узнаёт и ненавидит змей, не зная, что рептилии смертельны. Челюсть моего дяди отвисла, язык выпал наружу, будто он гримасничал, а все еще открытые глаза подернулись пленкой.

Я отвернул куртку его пижамы, чтобы послушать сердце, и тут заметил метку. Она была справа на его левой груди, темно-фиолетовая, наподобие синяка или родинки св. Андрея, меньше чем в один дюйм. Вот… – молодой человек наклонился вперед, взял из своего кармана тонкий золотой карандаш и нарисовал знак, – как-то так…

– Mordieu, что вы говорите! – воскликнул де Гранден низким, напряженным голосом. –  Barbe dun singe, c’est le plus étrange![9]

– Кое-что еще я заметил, но вспомнил потом, а тогда не обратил внимания, – продолжал Монтейт. – Это аромат специи или ладана, почти такой, как в католической церкви после службы.

Как только я удостоверился, что дядя Абсалом мертв, Мэгги и Том, кажется, перестали бояться. Они вошли в комнату, помогли мне уложить тело, и спустились со мной вниз, чтобы найти Луэллу. Она крепко спала, и я должен был громко стучать в двери, чтобы разбудить ее.

– Вы, мсье? – спросил де Гранден. – Не слуги стучали?

– Зачем? – молодой человек вздохнул, казалось, внезапное воспоминание пронзило его. – Нет, они не стучали. Вы знаете, доктор де Гранден, – он наклонился к маленькому французу с серьезным видом, – я полагаю, они задержали меня преднамеренно. Тогда я так не думал, но сейчас, как вы спросили, кто постучал в дверь Луэллы, я отчетливо вспомнил, что Том держал меня под одну руку, Мэгги под другую, но оба шли немного позади меня, и отступили, когда мы остановились перед комнатой моей сестры.

– Гм, – пробормотал де Гранден. – Пожалуйста, что же дальше?

– Когда Луэлла наконец проснулась и впустила нас, она казалась настолько сонной, что я должен был потрясти ее, чтобы заставить осознать происшедшее. Сначала она просто смотрела на меня с непониманием и повторяла за мной мои слова сонным монотонным голосом…

– Гм, – снова пробормотал де Гранден. – И…

– Черт возьми, да! Теперь я вспомнил: тот же самый аромат ладана чувствовался и в ее комнате. Я уверен, что его не было ни в зале, и нигде больше – только в комнате дяди и у нее.

– Tiens, во всяком случае, вы обоняли священный аромат, – откликнулся де Гранден, хмыкнув. – А что вы скажете про метку на груди мсье вашего дяди? Она была…

 – Я подхожу к этому, – прервал его Монтейт. – Как можно скорее мы вызвали доктора Кэнби, личного врача дяди. Он появился час спустя, исследовал тело дяди Абсалома и констатировал смерть.

Я спросил его о метке и хотел узнать, имела ли она, по его мнению, значение. Он уставился на меня и спросил: «Что за метка?»

Мы заспорили об этом и даже разгорячились. Тогда я был вынужден войти в комнату дяди, расстегнуть пижаму и показать доктору на грудь.

– Да, и затем? – потребовал де Гранден, наклоняясь к рассказчику и сверкая глазками от нетерпения.

– Ничего, – уныло отвечал Монтейт. – Там не было ничего. Метка исчезла.

– О-о-о! – де Гранден медленно выдохнул сквозь зубы и откинулся на спинку стула.

– Но, Дэйв, ты действительно уверен, что видел метку на теле дяди? – тихо спросила девушка. – В волнении, при слабом освещении, ты мог вообразить…

– Нет, – уверено отвечал молодой человек. – Я знаю, что она была и столь же бесспорно исчезла, когда я смотрел во второй раз.

– Mais oui, мадемуазель, – вставил де Гранден. – Мсье ваш брат несомненно прав. Это дело обещает быть интересным. Мы с доктором Троубриджем нанесем вам визит завтра, так скоро, как сможем.

 

Мы долго сидели перед камином после того, как ушли Дэвид и Луэлла Монтейты. Француз курил сигарету за сигаретой в унылой тишине, уставившись на пылающий огонь в камине, словно в волшебный кристалл. Наконец резко спросил:

– Друг Троубридж, это является необычным, или нет?

– Что? – отвечал я.

– Тот знак, та метка на груди мсье грабителя древних захоронений.

– Кажется, да, – согласился я. – Странно, что она показалась вскоре после смерти, а затем исчезла. Возможно, в конце концов, девушка права. Молодой Дэвид, видимо, вообразил его, и…

– Non, – оборвал меня он. – Исчезновение – наименее загадочное явление из всех. Метка имеет определенную форму, разве вы не узнали ее?

– Да нет. Что-то по форме напоминающее ботинок, но…

– Ах, вот еще! – воскликнул он. – Этот знак, друг мой, – идеограмма, обозначающая богиню Асет, или, как она более известна нам, Исида. Ее древние египтяне знали как Мать всех, ту, кто всегда была и будет. Именно к ней прибег жрец Сепа, накладывая на разрушителей своей могилы злобное проклятие, как вы помните.

– Да…

– Точно, точно, именно так; я думаю, мы увидим интересные вещи прежде, чем разрешим этот вопрос, друг мой.

Следующим утром спозаранок он отправился к старому священнику, возглавлявшему местную греческую православную церковь. Я зашел за ним где-то после четырех часов, и вместе мы отправились к Монтейтам.

 

2.

Джорнейз-Энд, странный старый дом в георгианском стиле, где Абсалом Барнстэйбл провел заключительную беспрецедентную декаду своей предприимчивой жизни и, наконец, встретил таинственную смерть, оказался трехэтажным, с плоской крышей, не особенно красивым, но неожиданно удобным. Построенный из выцветшего от времени красного кирпича с немного обесцвеченной отделкой белого камня, он стоял приблизительно в дюжине ярдов от Пика Олбемарля, возвышавшегося в десяти милях к востоку от Харрисонвилля. Железная решетка, украшенная масками, копьями и вьющимися растениями, отделяла передний двор от дороги; по бокам от входа с тремя белокаменными ступеньками, росли аккуратно подстриженные пирамидками ярко-зеленые бирючины.

Весь первый этаж, за исключением кухни, кладовой и кочегарки, был отдан музею с коллекцией старины покойного владельца. Это была большая зала с высоким потолком, превращенная в хранилище редкостей: ярко раскрашенные саркофаги, витрины с египетскими экспонатами, шкафы красного дерева, под замками, хранящие реликвии, не предназначенные для открытого показа.

На втором этаже располагались большая старомодная гостиная, библиотека, заставленная книжными стеллажами до самого потолка с лепниной, с камином огромных пропорций, столовая, обширная как банкетный зал, и две гостевых спальни с ванными комнатами. Спальни для семьи и слуг, два больших чулана занимали верхний этаж.

Мы приехали около шести вечера; старый Том Гоерлей, дворецкий и мажордом высшего класса, встретил нас в воротах и помог с багажом. Позади него, на лестничном пролете, ожидала его жена, Мэгги, выглядевшая очень скромной в черном платье из бомбазина и в белом переднике. Выражение скрытой подозрительности (оно было заметно в определенной мрачности на губах и в застывшей твердости глаз) заставило меня глянуть на нее во второй раз, когда мы следовали за ее мужем по широкой лестнице в библиотеку, где ожидали нас наши хозяева.

Француз также отметил странный взгляд женщины и прошептал, поднимаясь: «Она за всеми наблюдает, друг мой Троубридж».

Вскоре был подан обед, и, несмотря на усилия де Грандена в светской беседе, он прошел в угрюмой обстановке. Мы украдкой посматривали друг на друга; только старый дворецкий поддерживал атмосферу воспитанного, стоического спокойствия. Несколько раз я мельком взглянул на Мэгги Гоерлей, стоящую у дверей, и заметил ее странный, твердый пристальный взгляд, обращенный на склоненную головку Луэллы Монтейт.

 

Вскоре после кофе, поданного в библиотеке, де Гранден извинился и, показывая жестом, чтобы я сопровождал его, тихо шепнул мне на лестнице, следуя на кухню: «Самая верная защита в нападении, мой друг».

Войдя без стука в большую комнату, он потребовал:

– Скажите, друзья мои, что случилось той ночью, когда умер ваш хозяин?

Слуги остолбенели, будто он бросил им обвинение. Старый Том приоткрыл рот, облизал губы кончиком языка, затем закрыл его, и угрюмо вытаращился, как школьник, которого упрекает учитель.

Не так повела себя его жена. Сердитый свет сиял в ее кельтских голубых глазах, и она ответила:

– Почему вы не спросите ее об этом, сор? Она будет лучше сказать, трижды говорят вам, чем Том и я, хорошие христиане мы быть.

– Dites[10], – де Гранден скривил губы, – вы действительно обвиняете ее, милая?

– Я не делать обвинений, я не сказать ничего против никого, – угрюмо отозвалась она. – По крайней мере, ничто не доноситься до моих ушей про мисс. Смотреть сюда, сор, – смягчилась она, как и любая женщина, под волшебной провокационной улыбкой Жюля де Гранден. – Вы из другой сторона, вы когда-нибудь быть в Ирландия? Что-нибудь знать о волшебстве?

– Эх-хо! – выдохнул де Гранден с улыбкой. – Ветер дует в пути, hein? Да, моя прекраснейшая, я бывал на вашем красивом острове и знаю большинство традиций. Что же напомнило вам здесь о древней земле?

Женщина колебалась, боязливо глядя на потолок, и все же ответила со скрытой свирепостью:

– Какой сорт народа являться, что не можно назвать три раза подряд? Три раза не съесть один еда? Три глотка не пить один напиток?

Француз встретил ее пристальный взгляд немигающими глазами.

– Волшебный народ, ведьмы и привидения, что притворяются живущими людьми, – произнес он, словно заученный урок, – также те, кто отдался Злу, и кто общается с Темными Силами…

– Верно, сор, – прервала его она, удовлетворенно поклонившись. – Вы – джентльмен, не как эти ученые дураки смеяться и называть прежние истины суеверием. Тогда слушайте:

Когда они прибыть сюда, калека мистар Дэвид и она, называть себя его сестра, я сильно испугаться зеленые глаза, бледное бескровное лицо, улыбка красные губы, такой жестокий. Я поставила капкан на нее. Когда она звать меня, я ждать дальше. Она звонить дважды? Да, сор! Она звонить третий раз? Никогда!

И Том, мой старик, видел, как она есть и пить за столом; я наблюдать за ней с лестницы сама. Всегда я наблюдать за нею, сор, благодаренье Св. Патрику, но никогда, слышите меня, не видеть, чтобы она класть в рот третья часть мяса или хлеба. Никогда не брать третья чаша вино, хотя Том по моей просьба наливал ей стакан только наполовина. Христианка может попросить третий раз. 

– Гм, – де Гранден ущипнул навощенные кончики светлых усиков. – Пожалуйста, что еще? К примеру, ваш хозяин умер…

– Это так, сор, – нетерпеливо перебила она. – Мы услышать смертный крик мистара Абсалома, и заметить мистар Дэйви – бедный парень! – ползать и ползать вниз по лестница от библиотека в его комната. Я кричать: это быть банши, пришла ночью в дом, это быть она, сор! Святая Бригитта слышать меня, это быть она!

Уверена, она выйти из своей двери, видеть ее красный жесткий губы смеяться, зеленый глаза блестеть на меня, где я стоять.

Она пойти внизу в зал, клянусь, так тихо и мягко, как не ходить никакой смертный женщина, и повернула за угол в коридор. Я знать, что мы видеть злую тварь той ночью, ведьму-женщину с Холма Кайленаграна, схожую с родственницей мистара Абсалома. Я смогла разжать губы и трижды позвать мистара Дэйви, а старик лежать мертвый под ее волшебной властью.

 

– Хочу сказать, я такая сонная, что едва раскрываю глаза! –  сказала нам Луэлла Монтейт спустя несколько минут после того, как мы присоединились к ней и ее брату в библиотеке. – Я не выходила сегодня из дома, и я не была такой сонной с тех пор... – она резко оборвала себя, ее глаза в ужасе расширились.

– Да, мадемуазель? – мягко спросил ее де Гранден.

– ...Как в ту ночь, когда умер дядя Абсалом, – ответила она. – Я была ужасно сонлива в тот вечер после ужина, и спала беспробудно до тех пор, пока Дэвид со слугами не разбудили меня...

– Précisément, – согласился де Гранден.  – Как бы там ни было, мадемуазель, не сопротивляйтесь необходимому вам сну. Мы с доктором Троубриджем здесь для того, чтобы оградить вас от неприятностей.

– Вы не будете возражать? – благодарно сказала она, поднимаясь. – Доброй ночи, джентльмены, доброй ночи, Дэйви, дорогой; пожалуйста, не засиживайтесь допоздна.

Часы в зале пробили полночь, а мы всё разговаривали и курили в библиотеке. Дэвид Монтейт был широко начитан и много путешествовал, его разговор был интересен, каких бы предметов мы не касались. Мы обсуждали некоторые комические особенности парижских concierges[11]и таксистов, когда де Гранден поднятой рукой остановил разговор.

Быстро и тихо как кошка, он скользнул к дверям, показав, чтобы я выключил свет. Постояв немного в дверях темной комнаты, он прошмыгнул на лестницу, ведущую к музею.

Спустя десять минут он вернулся к нам, стыдливо улыбаясь.

– Боюсь, Жюль де Гранден стареет и нервничает, – признался он, юмористически приподняв брови. – Он шарахается от теней и слышит шаги призраков в звуках старых половиц. Но уже поздно, друзья мои. Пора разойтись, если вы не возражаете.

 

– Non, друг мой, не нужно этого делать, – прервал он мои приготовления ко сну, после того, как мы пожелали нашему хозяину доброй ночи. – Обязательно снимите обувь, но оставайтесь одетым. Боюсь, сегодня не удастся поспать.

– Но, – удивился я, – я думал, вы хотите спать. Вы сказали...

– Конечно, – согласился он с поклоном, когда он сменил свою вечернюю обувь на шлепанцы с мягкой подошвой, – и мать никогда не скажет ребенку, что слышит грабителя, взламывающего оконную фрамугу. Послушайте, друг мой:

Пока вы с мсье Монтейтом приятно болтали в библиотеке, я действительно услышал мягкие тихие шаги кого-то на лестнице. Я попросил вас отключить свет, чтобы мой силуэт не выделялся в дверном проеме, и отправился на разведку.

По лестнице вниз кралась мадемуазель Луэлла, она направилась к одному из запертых шкафов, и нашла его безошибочно, хотя музей был темен, как подвал Плутона.

Сегодня она сказала мне, что не знает, где хранятся ключи от запертых шкафов, что у ее умершего дяди они были в секретном месте, неизвестном ей – но она действительно отпирала ключом дверцу шкафа. И, хотя этот ключ был в связке с другими ключами, она не подбирала его к замку, нет.

Вскоре она возвратилась, и на ее руках и в руках было много вещей, которые я не мог, конечно, идентифицировать, но долженствующие быть предметами одежды и украшениями из древних захоронений, дорогие, вне зависимости от их цены.  

– Но почему вы притворились, что ничего не видели? – удивился я. – Вы подозреваете...

– Я ничего не подозреваю, ничего не знаю, – возразил он. – Я заявил, что моя вылазка оказалась бесполезной, дабы не смущать молодого мсье. Что делает или собирается сделать мадемуазель Луэлла, я не знаю. Во всяком случае, ее действия были весьма странными, и нам надо ждать, глазом и ухом пристроившись к замочной скважине в течение ночи.

 

3.

Завернувшись в халат, я устроился рядом с камином в глубоком кресле с подголовником и разжег сигару.

Жюль де Гранден мерял шагами комнату, прикурил сигарету, бросил ее после двух-трех затяжек, что-то вытащил из кармана, изучал, положил обратно, наконец, сел на край мягкого кресла у очага и, казалось, превратился в застывшую статую.

Несколько раз я пытался что-нибудь сказать, но его поднятая рука всякий раз останавливала меня. Он сидел настороженно, прислушиваясь к каждому звуку, и я снова подумал, как же мой товарищ был похож на представителя семейства кошачьих. С его круглыми голубыми глазами, настороженно расширенными, с острыми иглами навощенных усов, нервно дрожащими, с тонкими ноздрями, время от времени раздувающимися, словно что-то достигло его обоняния –  для всего мира он был напрягшийся выжидающий, но бесконечно терпеливый кот, сидящий у норки.

Время двигалось тяжелой поступью. Я зевнул, вытянулся, отказался от сигары и задремал.

– Троубридж, mon vieux, пробуждайтесь! – прорвался сквозь мою дремоту свистящий шепот де Грандена. – Не спите, друг мой, слушайте!

В спальне над нами, где спал хромой Дэвид Монтейт, слышался неясный голос, голос женщины, и смешивающийся с ним, как ловко играемое сопровождение к декламации солиста, музыкальный перезвон. Но это был не слышанный мною никогда колокольчик – трехтональный, либо один звук с двумя оттенками.

– Похоже на... – начал было я.

– Zut! Тихо... пошли! – скомандовал Жюль де Гранден. Тихо, как преследующие пантеры в джунглях, мы выскользнули в коридор и пробрались по лестнице. Перед дверью комнаты Дэвида он остановился, подняв руку в предупредительном жесте.

Голос за дверью оказался голосом Луэллы Монтейт, но странно отличающийся от него: глубокий, более звучный, чем обычное контральто девушки. Он произносила слова на неизвестном мне языке, некоторые фразы напоминали мне иврит, который я слышал, учась в интернатуре и заезжая на машине скорой помощи в иностранные части города. С холодной бесстрастной монотонностью голоса женщины смешивался второй, мужской, дрожащий от страсти – обличительный, низкой и мстительный, как шипение змеи.

Быстрым движением левой руки де Гранден толкнул дверь и перешагнул через порог. Неожиданная сцена, открывшаяся передо мной, неописуемо поразила меня.

Хотя никакой свет не горел, сцена была освещена блестящим лунным светом без его источника, проникнувшего в атмосферу египетской комнаты.

На кушетке сидел Дэвид Монтейт с глазами, полными невыразимого ужаса. Перед ним на коленях на коврике, стоял в полурабской позе мужчина в набедренной повязке. Его бритая голова подчеркивала жесткие особенности. Одна из его длинных, костлявых рук была протянута, указывая на молодого Монтейта, и мне казалось она походила на нацеленное оружие, служившее, чтобы направить оскорбление стоявшего на коленях существа на мужчину на кровати.

Посреди сияния, напоминающего лунного, в царственном ужасающем величии стояла женщина, приковавшая мое внимание. Это была измененная, преображенная Луэлла Монтейт, непохожая на себя. Ее голову венчала корона Исиды – головной убор в виде золотого коршуна с крыльями из синей эмали и драгоценны камнем-глазом, выше – два вертикальных рожка, между которыми сиял красный золотой диск полной луны, ниже их uræus[12], эмблема Осириса.

На шее покоился широкий воротник из золота, изумрудов и сердоликов, а вокруг запястий – блестящие браслеты из золота с синей эмалью, изумрудов и кораллов. Ее грудь была обнажена, ниже тело сжимал сине-золотой пояс, от которого каскадом ниспадала прозрачная тончайшая одежда в складках, окаймленная понизу рядом драгоценных камней, приоткрывавшая ступни белых крошечных ног. В одной руке она держала золотой инструмент в виде креста с удлиненной петлей на конце, в другой – треххвостый золотой бич, символ египетской власти.

Все это я с неописуемым изумлением отметил. Но самое главное – это были ее безжалостные неподвижные глаза. Подобно глазам тигра или леопарда, они пылали неприятным внутренним светом, как будто фосфоресцировали.

Как раз когда мы застыли, очарованные, она подняла свой золотой бич и нацелилась им на сидящего на кровати мужчину, а присевшая в ее ногах тварь дала выход дикому, бесноватому хохоту – торжеству невыразимой ненависти и удовлетворенной мести. Тихий, слабый стон раздался от Дэвида Монтейта, стон безумных мук – словно его замученная душа отрывалась от замученной плоти и разрывала его хромое тело в клочья.

Я готов был исторгнуть крик ужаса, но Жюль де Гранден опередил меня.

– Проклятые Богом! – вскричал он, и его голос был резким и пронзительным как боевой клич. – Павшие противники Бога Иеговы; выскочки против власти Всесущего, in nomine Domini, conjuro te, scleratissime, abire ad tuum locum![13] Бессмысленные останки ложной и бесполезной веры, от имени Его, победившего вас, я повелеваю вам!

 

На мгновение – или вечность, я не знаю, – в той странно освещенной комнате воцарилась мертвая тишина. Каждый актер в драме застыл на своем месте, словно изваяние, я слышал только безумную пульсацию моего сердца.

Француз сунул правую руку в карман пиджака и вытащил нечто – это был крошечный (его можно было зажать в руке) золотой ковчежец из золота и тусклого фиолетового аметиста на золотой цепочке, и начал медленно покачивать его туда-сюда, словно кадило.

– Властью того, кто изгнал тебя, о Асет, Асет древнего Египта, памятью Кирилла Александрийского, заклинаю тебя! – медленно пропел он. – Созерцай ее, принесенную из Землей Кхема, древнюю святыню,  направленную против тебя и твоей власти; созерцай и устрашись!

Он продолжать церемониально покачивать золотую вещицу перед собой и медленно продвигался вперед.

Раболепная фигурка прекратила свой неприятный смех, оставив челюсти разверзнутыми, и сползла на пол, воздев худые костлявые руки, словно задавленная потоком мощной силы, исходящей из золотой вещицы в руке де Грандена.

Бормоча отрывочные слова на диковинном языке, слова, которые я не мог понять, но которые были ясно обращением, тварь отступала перед настойчивым преследованием де Грандена.

Я застыл в ужасе, в то время как француз громко выкрикивал заклинание. Его противник достиг границы комнаты, и преследуемое существо прошло непосредственно через стену, словно кирпич и цемент не имели субстанции!

Маленький француз отвернулся от своей жертвы и приблизился к фигуре Исиды, которая, казалось, выглядела нерешительной возле кровати. Только это больше была не богиня, а женщина. Правда, она была все еще красива и царственна в своих варварски блестящих одеждах, но странный, напоминающий лунный свет больше не сиял вокруг нее; при этом не было ауры страха, ее ужасные светящиеся глаза, наполнявшие мою душу страхом, были теперь тем, чем были: пристальные мстительные глаза оборотились всего лишь светящейся краской на ее веках!

– В вашу спальню, мадемуазель, приказываю вам! – велел де Гранден низким властным голосом. И обратился ко мне:

– Присмотрите за мсье Дэвидом, друг мой Троубридж. Вы найдете его в шоковом состоянии, но ничего не помнящим, я думаю.

Я поддержал на кровати падающего в обморок мужчину, влил ему воды, смешанной с бренди, поднес к его ноздрям пузырек нюхательной соли и растер ладони и виски.

Он немного расслабился, несколько раз вздохнул и погрузился в живительный сон. Когда он, наконец, успокоился, я отвернул его пижаму, чтобы послушать сердце. На левой груди я увидел слабую, но все еще различимую крошечную красную метку, вот такую:

Рис.

Я заторопился к де Грандену рассказать о моей находке и обнаружил его ходящим на цыпочках в комнате Луэллы Монтейт.

– Тише, друг мой, – предупредил он меня, подняв указательный палец, – она спит.

 

– Где Дэвид? – спросила Луэлла Монтейт, присоединившись к нам с де Гранденом за завтраком на следующее утро. – Он обычно рано встает, надеюсь, он не заболел?

Она повернулась, чтобы подняться на лестницу в спальню брата, но де Гранден задержал ее.

– У вашего брата была тяжелая ночь, мадемуазель, – сказал он. – Доктор Троубридж дал ему опиат; должно пройти некоторое время прежде, чем он проснется.

– О, – в ее глазах читалось реальное беспокойство. – Не говорите мне, что у бедного мальчика был один из его приступов! Он так страдает! Обычно он зовет меня, если ночью заболевает, и я делаю то, что могу; но вчера вечером я не слышала ничего. Я спала так крепко. Вы... – Тут она расслабилась, поскольку, видимо, пришла к утешающей мысли. – Конечно, – улыбнулась она. – Зачем он должен звать меня, если у нас два врача в доме? Я уверена, вы сделали все возможное, джентльмены.

– Именно так, мадемуазель,  – неопределенно отвечал  Жюль де Гранден и сосредоточил все свое внимание на тарелке с яичницей с беконом.

 

– Нет! Говорю вам: я никогда не увижусь с это чертовкой, пока я жив! – Дэвид Монтейт почти кричал в ответ на предложение де Грандена. – После всего этого вы хотите, чтобы я считал ее моей сестрой? Говорю вам: она – самая мерзкая, безобразная тварь! О, Боже, почему закон сейчас не признает колдовства? Мне бы понравилось увидеть ее осужденной и привязанной к столбу!

Он откинулся на подушку, исчерпав эмоции, но его большие зеленовато-карие глаза пылали яростью, когда он переводил их с де Грандена на меня. Затем продолжил:

– Она убила дядю Абсалома, я знаю это. Теперь я понимаю, что имела в виду старая Мэгги Гоерлей, предупреждая меня о банши. Это была Луэлла, моя сестра! Она убила нашего дядю и почти прикончила меня вчера ночью. Я говорю вам...

– А я говорю вам, мсье Дэвид, что Вы говорите как необыкновенно глупый болван! – резко перебил его де Гранден. – Услышьте меня, пожалуйста – или без пожалуйста, но услышьте! Внимание, послушайте, обратите внимание, забудьте свои насмешки! Вы говорите о сожжении ведьм, и, parbleu, вы успешно показываете пустоголовость, ту самую, что посылала невинных женщин в огонь. Non, послушайте, – сказал он еще резче, видя что то собирается перебить его. – Иначе я привяжу вас к кровати и утихомирю!

История смерти вашего дяди сразу же заинтересовала меня. У этого древнего Сепа, жреца Асет, или Исиды, как мы теперь ее называем, был определенный личный интерес в ней, но я ее серьезно не рассматривал; но постоянная, непрерывная, подсознательная мысль о древнем проклятии имела непосредственное отношение к нему, в этом я был очень уверен. Смотрите, друг мой: знаете ли вы, что полдюжины человек, думая одинаково, могут иногда повлиять на одного? Вы видели подобную демонстрацию? Хорошо. Так и в нашем случае, только больше, намного больше. В течение нескольких поколений жители Египта поклонялись Асет, Матери Сущей в прошлом и будущем. Существовала ли она на самом деле или нет, но многие люди думали о ней, и создали мысленный образ такой силы, что только le bon Dieu знает его границы.

То же и с возмездием мертвых. Многие поколения – их больше, чем волос у вас на голове, – верили, что тот, кто нарушил покой могилы, будет жестоко отмщен. Эту веру усиливали каменные надписи с проклятиями в захоронениях, осуждающих грабителей, подобно той, что написал древний Сепа вашему умершему дяде. Да, вот так.

Оплакиваемый вами покойный родственник провел много времени среди древних могил. Было неизбежно, что он должен был заразиться своего рода полуагностической верой в возможность древних проклятий. Это естественно.

Вскоре, удалившись от дел, он принимается за переводы различных табличек и папирусов, собранных им. И наталкивается на камень с проклятием из могилы древнего Сепа.

Мы не знаем, когда Uncinaria americana[14]заражает своими яйцами наши тела, но вскоре ощущаем сонливость, анемию и водянку. У нас нет желания двигаться, сонливость – и только когда яйца прорастают, мы определяем нематоду. Так же было и с проклятием древнего Сепа.Мсье ваш дядя перевел надпись о проклятии и обратил мало внимания на то, что прочитал – сначала. Но всё равно идея ужасной гибели, ждущей того, кто вторгся в древнюю могилу, поселилась в его подсознании,  проросла и превратилась в чудовищную вещь, подобно тому как яйца нематоды растут в теле жертвы. И когда ваш дядя прочел о смерти молодого англичанина – и так как он был десятым, вскрывшим могилу Тутанхамона, – все сомнения, что он, возможно, имел, совершенно исчезли. Теперь он действительно подчинился проклятию Сепа.

Ваша сестра, будучи внушаемой, стала зараженной также. Будто ваш дядя бессознательно передал свои страхи ее подсознанию – так гипнотизер внушает свои мысли. Ваша сестра высока, величественна, красива. У нее специфические зеленоватые глаза, которые сочетаются с мистикой. Это более естественно, чем то, что ваш дядя придумал богиню Асет по подобию вашей сестры, и, таким образом, напитал вашу сестру своей мыслью. Бессознательно она для него и для себя воплотилась в ту, что, возможно, никогда не существовала, ту, чей гнев должен был излиться на мсье вашего родственника по проклятию Сепа.

Очень хорошо. В ночь, когда умер ваш дядя, ваша сестра действительно спустилась по лестнице в музей и там взяла предметы одежды, принадлежавшие некоей египетской жрице. Посмотрите: она не знала, что было в тех шкафах, не знала, какие ключи соответствовали замкам, не знала, как древние жрицы одевались, поскольку не обучалась археологии! И все же она безошибочно открыла надлежащие шкафы, выбрала надлежащие атрибуты и надела их в надлежащей манере. Почему? Потому что мысль вашего дяди вела ее!

Все это она сделала подсознательно. Ее рассудок тем временем крепко спал. Все же так ловко во сне она нанесла фосфоресцирующую краску на свои веки.

Затем она, преображенная в Асет, отправилась в комнату вашего дяди, и с нею вместе пошло воплощение давно мертвого Сепа, порожденное мыслями дяди.

Согласно древним ритуалам она вслух прочитала приговор вашему дяде, приговор, который он создал себе сам, неустанно думая о предстоящей гибели – и действительно (бедный человек!) умер от страха.

Теперь то, что касается вас. Как и она, вы знали о проклятии; как и она, вы читали о смерти молодого англичанина, нарушившего могилу Тутанхамона. Очень хорошо. Подсознательно вы боялись проклятия, которое Сепа наложил на вашего дядю, и оно нависло над вами. Хотя вы стремились избавиться от него, мысль не умерла, и чем больше Вы вытесняли ее из своего сознания, тем глубже она проникала в ваше подсознание, чтобы нагноиться подобно зараженному осколку в пальце. Это так.

Вчера ночью наступило решающее время. Еще раз мадмуазель ваша сестра надела безобразный наряд Асет; еще раз действительно возгласила проклятие Сепа на семью вашего дяди – и, parbleu, она почти преуспевала в этом! Мы с доктором Троубриджем подоспели как раз вовремя!

– Но метка – метка на груди дяди Абсалома, и, как сказал доктор Троубридж, появившаяся и на моей? Что с этим? – упорствовал молодой Монтейт.

– Возможно, вы не видели ее, но я видел, – сказал де Гранден и продолжал: – Гипнотизер, мысленно командуя, может заставить кровь отхлынуть заставить подопытного стать белым и холодным как смерть. То же и со знаком смерти на груди вашего дяди, и на вашей. Это лишь метка мысленного приказа, ставшая физически явной.

– Но что вы делали – что вы использовали? – потребовал Монтейт. – Я видел, как вы чем-то увели призрака Сепа из комнаты. Что это было?

– Чтобы это понять, вы должны знать историю Исиды, – ответил де Гранден. – Ее культ был одним из самых сильных во всем древнем мире. Несмотря на самую суровую оппозицию, у нее были свои почитатели и в Греции, и в Риме, и она была последним из древних богов, изгнанных из Египта. Несмотря на христианизацию и большую силу александрийской церкви, ее святыня в Филах[15] продолжала привлекать приверженцев до шестого столетия нашей эры.

В то время как христианство все еще боролось с остатком былых культов, в Александрии жил некий священник по имени Кирилл, очень святой человек, совершивший много чудес. Кроме того, если женщины его веры объявляли себя очарованными древней богиней Асет, он исцелял их с помощью некоего священного амулета, небольшого золотого креста золота, внутри которого, как предполагают, лежал крошечный остаток Животворящего Креста. Эта священная реликвия находится в существующей под опекой священника Греческой православной церкви в Харрисонвилле. Я часто слышал, как старики рассказывали о ней.

Перед тем как ехать сюда, в Джорнейз-Энд, чтобы усмирить древних богов Египта, я попросил эту реликвию у хранителя и принес ее с собой.

Как я сказал, у мыслей есть власть. Это была мысль о древнем проклятии священника Сепа, убившее вашего дядю и почти вызвавшее вашу собственную гибель. Здесь же – небольшой кусочек золота, в котором так же сконцентрирована мысль многих столетий. Почитаемый поколениями христиан, он некогда считался эффективным средством против той же древней богини, которая вторглась в ваш дом. Я действительно боролся с мыслью – другой мыслью: против злых мыслей Асет и ее жреца Сепа я установил защитную власть мысли Кирилла, александрийского монаха, который когда-то изгонял Асет из тел околдованных прихожан. Крошечная реликвия в моей руке стала, если можно так выразиться, средоточием мысли, противостоящей вредной власти Асет и ее последователей – Асет и ее призрачный раб ушли. Если...

– Я... не верю... этим... словам! – медленно произнес Монтейт. – Вы говорите все это, чтобы оградить Луэллу. Она – зло, и я никогда не хочу видеть ее снова. Я...

– Мсье! – голос де Грандена резал словно бритва. – Смотрите сюда!

Он еще раз он достал из кармана  золотой крестик Кирилла и поднес его к глазам молодого человека. Монтейт пристально посмотрел на него с любопытством, и француз продолжал низким серьезным голосом:

– Вы слушаете и повинуетесь. Вы будете спать в течение получаса, потом проснетесь, полностью забыв все, что произошло вчера ночью, помня только, что угрожающая тварь навсегда покинула вашу семью и дом. Сон. Спите и забудьте. Я приказываю вам!

– Вот и все, друг мой, вот и все! – объявил он, как только веки Монтейта закрылись по его приказу.

– А что теперь? – спросил я.

– Думаю, что нам лучше сжечь мумию жреца Сепа и перевод проклятия, – отвечал он. – По желанию дяди наследники освобождаются от захоронения мумии, если это будет физически невозможным – я предлагаю это и сделать. Ну, давайте кремировать древность.

Вместе мы расчленили высушенный труп египтянина, бросая его части на пылающие угли печи, где они сгорали с резкими всплесками пламени и быстро превращались в легкий серый пепел, уносящийся вверх в дымоход.

– А что вы скажете о странном ощущении, на которое жаловалась Луэлла, де Гранден? – спросил я, когда мы заканчивали нашу ужасную работу. – Вы помните, она сказала, будто кто-то все время наблюдал за ней?

– Mais oui, – усмехнулся он, скармливая огню мумифицированное предплечье. – Я скажу, что у нее была причина чувствовать это. Не превосходная ли Мэгги с мужем наблюдали за ней, стремясь увидеть, как она берет третью порцию еды или вина? Parbleu, мадемуазель Луэлла просто ест экономно, поэтому превосходная ирландская пара присудила ей быть феей! C’est drôle, n’est-ce-pas?[16]

Когда мы возвратились на верхний этаж, Дэвид Монтейт бодрствовал и заканчивал превосходный завтрак.

– Конечно, старушка Лу, – услышали мы его слова, обращенные к сестре. – Вчера ночью я не был болен. Я спал без задних ног — проспал, фактически, всё, даже завтрак!

Он улыбнулся и погладил руку сестры.

– Ах, parbleu,  Жюль де Гранден, как вы умны! – восхищенно бормотал маленький француз. – Вы избавили от опасности этих молодых людей и гарантировали их счастье, изгнав дьявола дурных воспоминаний. Да. Пойдемте со мной, Жюль де Гранден! Я отведу вас в библиотеку и угощу вас  великолепно-замечательным виски.

* TheDust of Egypt(1930).

[1] С большим удовольствием! (франц.).

[2] оригинальная (франц.).

[3] Подземный мир в представлении древних египтян.

[4] Bath Club, лондонский аристократический спортивный клуб, основанный в 1894 г.

[5] Представитель владельца груза на судне.

[6] Судового поставщика.

[7]«Исследования Восточной Африки» (нем.).

[8] В ирландском фольклоре – женщина, которая, согласно поверьям, является возле дома обреченного на смерть человекаи своими характерными стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.

[9] Клянусь бородой обезьяны, это очень странно! (франц.).

[10] Скажите (франц.).

[11] консьержей (франц.).

[12] Уреус, поднявшая голову кобра (лат.).

[13] Во имя Господа, заклинаю тебя, изыди к себе! (лат.).

[14]Нематода, возбудитель глистного заболевания (лат.)

[15] Остров посреди Нила, на котором, по древнеегипетским поверьям, был погребен Осирис.

[16] Это забавно, не так ли? (франц.).

Перевод и примечания С. Денисенко (с) 2015

 Роберт Эйкман

Следующая поляна 

— Я приду повидать вас, — сказал мужчина. — Завтра. Завтра днем.

Он внимательно всматривался в ее глаза, но он, определенно, не улыбался.

А Ноэль улыбнулась.

— Вы не знаете, где я живу, — сказала она.

— Очень хорошо знаю, — ответил мужчина.

Очевидно, ему было бы довольно легко это узнать у Саймона и Мьют, которые устроили вечеринку, но казалось странным, что он всё выяснил еще до встречи с Ноэль, до того, как обратил на нее внимание, почти наверняка до того, как услышал о ней. Он подразумевал, что уже всё о ней знает. И Ноэль показалось нелепым задавать вопрос: откуда он это узнал.

— Мы просто не можем так расстаться, — настойчиво проговорил мужчина. — Мы не можем.

— А по-моему, можем, — сказала Ноэль.

— Я довольно прилично знаю район вокруг Уокинга, — сказал мужчина. — Я зайду за вами завтра около трех, и мы пойдем на прогулку в лес.

Совершенно точно – то место, где жила Ноэль, почти со всех сторон окружали леса; но это можно было сказать и о большей части Суррея. Если точнее, лес начинался по ту сторону дороги, прямо за ее воротами.

— Не обещаю, что я там буду, — ответила Ноэль. — Я не могу.

— Тогда мне придется рискнуть, — сказал мужчина. — Мы не должны так все оставлять, а здесь мы дальше не продвинемся.

— И все-таки как вас зовут? — спросила Ноэль.

Этот тон у нее выработался с годами. Она сожалела об этом, но нельзя же ожидать, что все люди будут говорить на одном языке. Нужно сопротивляться разрушительному влиянию лингва франка.

Но, как будто для того чтобы подтвердить слова мужчины о невозможности дальнейшего общения, Мьют в тот момент завела проигрыватель, а Саймон включил новое дневное освещение. Саймон и Мьют воспринимали вечеринку как генеральную репетицию. Они как можно меньше оставляли на долю случайностей. Ноэль всегда задавалась вопросом, что случится, если здесь и впрямь разыграют пьесу.

Так и не улыбнувшись, мужчина растворился в ярком свете и шуме. Ноэль подумала, не собирался ли он встретиться с кем-то еще; возможно, он предлагал кому-то свидание в Норт-Даунс. Впрочем, он с тем же успехом мог отправиться домой. Для него вечеринка, возможно, уже завершилась.

Когда Мелвин, ее муж, отправлялся в поездки, сама Ноэль посещала эти вечеринки, где почти все были моложе ее. Но такое случалось достаточно часто, так что она поняла, насколько ей повезло, что люди вроде Саймона и Мьют до сих пор еще ею интересуются. Не то чтобы Мут была намного моложе… Ноэль и Мут раньше вместе снимали квартиру. Тогда совсем юный Саймон уже был любовником Мьют, это продолжалось довольно долго, но Ноэль еще не встретила Мелвина. В самом деле, когда Мьют выходила из комнаты, Саймон начинал волноваться или тоже старался уйти побыстрее. Это стало традицией, сохранившейся до сих пор.

Случилось так, что удивительно много мужчин еще поддавались чарам Ноэль и предпочитали приятные и нежные беседы с ней иным развлечениям, которые могли найти в других местах. Ноэль никак не могла решить, что их привлекало – то ли ее внешность, то ли нечто менее вещественное. Она часто размышляла, как мало у нее поводов для сожалений.

*

Ноэль говорила чистую правду – она не могла давать обещание и не хотела этого делать. Мелвин иногда возвращался раньше времени. Как ей казалось, в этом не было ничего неприятного или таинственного. Представлялось вполне естественным, что Мелвина, как и многих других, носят туда-сюда ветра торговли. Миновали времена предсказуемых встреч в солидных конференц-залах, где проходили целые жизни. Бизнес совершенно изменился, как всегда отмечают бизнесмены.

Кроме того, Джудит или Эгни могли рано вернуться домой из школы. Это случалось часто. И если она будет дома, когда явится кто-то из них, ей придется потратить много времени на то, чтобы выслушать историю о бурях и тревогах или постараться выяснить, что на сей раз могло произойти.

Но когда настало назначенное время, часы, которые она унаследовала от отца (эти часы ему подарила фирма меньше чем за год до его смерти), пробили три, и дверной звонок начал трезвонить еще раньше, чем угасло последнее заунывное эхо.

Мужчина вежливо протянул руку.

— Меня зовут Джон Морли-Вингфилд. С дефисом. Боюсь, нужно это уточнить. Давайте перейдем к делу.

Выражение его лица было серьезным, но не печальным. Его каштановые волосы приятно и вполне пристойно завивались; возможно, местами они потускнели, но еще не стали по-настоящему седыми. Его карие глаза выражали сочувствие, но без всякой сентиментальности. Костюм сидел свободно, но без всяких следов небрежности.

Ноэль не стала медлить.

— Зайдите ненадолго, — сказала она. — Дети вернутся из школы через час.

— У них в школе все хорошо?

— Не очень.

Ноэль провела его в комнату, которую Мелвин назвал залом, а она сама никак не называла.

— Если вы присядете, я принесу вам чашку чая.

— Нам нужно оставить достаточно времени для прогулки.

Она посмотрела на него.

— Лес не так уж велик. Больших лесов поблизости нет.

Он сидел на мягком кожаном диване и пристально разглядывал свои ярко отполированные коричневые туфли.

— Мне всегда казалось, что леса почти одинаковы, неважно, велики они или малы. Конечно, это объяснимо. Всегда одинаковое воздействие. По крайней мере, если речь идет обо мне.

— Вы точно не заблудитесь в этих лесах, — сказала Ноэль. – Просто не сможете.

Мужчина поглядел на нее. Было ясно, что он тянул время, прежде чем перейти к делу.

— Я сделаю чай поскорее, — сказала Ноэль. – Вы потерпите? Может, захотите посмотреть…

Она дала ему последний номер «Статистики». Она не уточнила, что выписывает журнал ее муж. Мужчина, который знал ее адрес, наверняка знал и об ее муже.

— А может, это будет повеселее.

Она протянула старый номер журнала «National Geographic». Его тоже выписывал Мелвин, хотя он жаловался, что у него никогда не остается времени, чтобы прочитать журнал, и номера всегда валялись в беспорядке, пока Ноэль не отдавала их детям для каких-нибудь игр в песочнице.

Ноэль ушла на кухню.

Когда она возвратилась с подносом, мужчина снова встал и стал внимательно рассматривать книги. Все они тоже принадлежали Мелвину. Книги Ноэль лежали наверху, не все они даже были распакованы —  не хватало полок.

— Молоко и сахар?

— Поменьше молока, пожалуйста. Сахара не надо.

— Я знаю, что мы не должны… — сказала Ноэль.

Он наклонился к ней так, чтобы она могла передать ему чашку. От него исходил слабый, но уловимый аромат, запах хорошего клуба.

— Осторожнее… — сказала Ноэль.

Потягивая чай, он прохаживался по комнате, как будто здесь было полно людей или, возможно, деревьев, и как будто все места были заняты или, возможно, покрыты ветвями и корой.

Мужчина заговорил.

— У вас чудесные волосы. — Он стоял поодаль, у большого телевизора.

Ноэль чуть заметно вздрогнула, но ничего не сказала.

— И глаза.

Ноэль не смогла сдержать дрожь.

— И фигура. Просто невозможно вообразить более восхитительные формы.

Проблема заключалась в том, что Ноэль просто не знала, правдивыми или ложными были все эти утверждения. Она никогда не могла решить. Точнее, иногда она чувствовала одно, а иногда — совершенно противоположное. Одни люди могли выражать общие мнения, приспосабливаясь к взглядам окружающих, а другие как будто тратили очень много времени на то, чтобы скрыть свои истинные убеждения.

— Хотите шоколада? – спросила она, протянув гостю тарелку. Она носила платье с тонкими короткими рукавами. В конце концов, еще только август. Мелвин особенно ненавидел август в Питсбурге – именно там он, судя по всему, сейчас и находился.

— Никакой еды не надо, благодарю вас.

Мужчина перевел взгляд с «Астронавта» на стопку лыжных журналов.

— Мне нравится ваше платье.

— Оно очень простое.

— У вас есть восхитительный вкус.

— Пожалуйста, оставьте все эти церемонии.

— Вы кажетесь мне просто идеальной.

— Нет, я не идеальна. — Но она не сказала ни слова о каких-либо недостатках.

— Хотите еще чая? Передайте мне свою чашку.

Он ровными, уверенными шагами прошел по ковру с эскимосским узором.

— Теперь нам нужно идти, — сказал он. — Действительно нужно. Я хочу увидеть вас в подобающем окружении.

Она передала наполненную чашку, не глядя на него.

— Вы правы в одном, — сказала она. – Мне и впрямь нравятся наши леса. Вот только жаль, что они не очень велики.

— Вам и музыка тоже нравится, — сказал мужчина, стоя над ней.

— Да.

— И последние мгновения перед закатом где-нибудь за городом?

— Да.

— И одиночество в тихом месте в полдень?

— Мне обычно надо готовить обед детям.

— И прикосновение настоящего шелка к вашей коже?

— Не уверена, что думала об этом…

Он резким движением поставил чашку обратно на поднос. Ноэль видела, что чашка вовсе не пуста.

— Пойдемте же. Пойдемте сейчас же.

Она вышла из дома в том виде, в каком была. Он последовал за Ноэль по странной бетонной дорожке, раскрашенной в разные цвета. Калитка скрипела – потому что детям нравился шум. Они качались на ней взад и вперед в течение многих часов и начинали биться в истерике, когда взрослые обещали смазать петли.

Ноэль перешла через дорогу вместе с мужчиной, удивляясь, что не слышно шума движения. Вся жизнь на мгновение приостановилась. Они поднялись к лесу по гладкому земляному склону.

— Вы будете проводником, — сказал мужчина.

— Говорю же вам, это не Нью-Форест.

— Здесь куда приятнее.

Когда прозвучали эти слова, Ноэль почти согласилась с ними; по крайней мере она поняла, что имел в виду мужчина. Они с Мелвином каждый год возили детей в Нью-Форест, разбивая палатку в одном из официальных лагерей; и каждый год Нью-Форест ее разочаровывал.

— Вы наполняете лес чудом, — сказал мужчина.

— Мы просто идем вперед, вы же видите, — сказала Ноэль. – Здесь в самом деле нет ничего особенного. Все другие дорожки ведут в никуда. Их просто протоптали дети.

— И дикие существа, — сказал мужчина.

— Я так не думаю.

Теперь они шагали рядом среди белых берез, и казалось, что голос мира звучит все слабее, а голос природы все выразительнее. Да, конечно, это был вторник — вероятно, самый лучший день для подобного развлечения.

— Вы позволите мне обнять вашу талию? — спросил мужчина.

— Полагаю, да, — сказала Ноэль.

Он сделал это просто отлично – не слишком слабо и без юношеской прыти. Ноэль начала погружаться в приятную расслабленность. У нее было по меньшей мере тридцать пять свободных минут.

— Буки начинаются здесь, — сказала она. — Некоторые, кажется, очень старые. У их корней ничего не растет.

— Это расчищает нам путь,  — сказал мужчина.

До сих пор дорожка мягко поднималась вверх, но теперь она привела к вершине небольшого холма и потянулась под уклон. Ноэль знала, что здесь лес расширялся. Тем не менее широкая, торная дорожка вела в никуда, потому что в дальнем конце леса располагалась частная собственность, большой обработанный участок, который оставался недоступным –проезд по нему был запрещен, несомненно из-за недостаточного сопротивления общественности в нужный момент. Если бы Ноэль спросили, она не смогла бы точно ответить, кто владел лесом. Казалось, он существовало сам по себе.

— Великолепные деревья, — сказал мужчина. – А вы – их дух. — Он разглядывал массивные ветви. Его рука сжимала талию Ноэль с прежней силой – ни крепче, ни слабее… просто чудесно. Они медленно шли по лесу.

— Вот и конец, — сказала Ноэль, протянув вперед свободную руку.

В двух или трех сотнях ярдов впереди лес заканчивался – средних размеров лощиной или расчищенным участком; вероятно, такую прогалину могли оставить после себя все те люди, которые в этом месте разворачивались и возвращались по собственным следам, вверх по склону.

— Я уже вам говорила, что лес очень маленький, — заметила Ноэль. — Немногим больше шатра.

— Неважно, — мягко ответил мужчина. — Это не имеет значения. Все это не имеет значения.

Повсюду, конечно, валялся мусор, но у края прогалины его было значительно больше.

— Как отвратительно! — сказала Ноэль. — Какая мерзость!

— Не смотрите туда, — прежним тоном сказал мужчина. — Посмотрите наверх. Смотрите на деревья. Давайте на минуту присядем.

Конечно, нельзя было сказать, что развилка бука была специально оборудована местными властями в качестве скамейки для пикника, но некоторые сучья были, несомненно, срезаны и выровнены для пользы отдыхающих; они были разбросаны, как напольные подушки в кинозале. Должно быть, на это потребовались недели, но Ноэль, конечно, уже привыкла к этому зрелищу и давно старалась не расстраиваться из-за него. Она поняла, что бесчисленное множество людей способно пробраться куда угодно. Как будто продолжалась извечная война…

Когда они сели, мужчина начал ее обнимать, и она расслабилась в его объятиях, пока у нее еще было время. Они сидели, отвернувшись от леса и полей за ним. Но, через несколько минут – возможно, драгоценных минут, — он неожиданно отвел руку и встал.

— Простите, — сказал он. — Я хотел бы кое-что осмотреть. Подождите здесь. Я скоро вернусь.

— И далеко ли вы пойдете?

— Только до следующей поляны.

Естественно, она знала, что если хоть слово скажет — это будет и глупо, и неуместно. Мелвин часто точно так же уходил на несколько минут и делал это даже тогда, когда они были просто помолвлены. Все мужчины так делали. Однако была одна вещь, которую она просто не могла не сказать.

— Я должна вернуться самое позднее через шесть минут. — Постоянная забота о детях требует точности в подобных ситуациях.

Он сделал несколько шагов, прежде чем она закончила фразу. Теперь он остановился и полуобернулся к ней. Мужчина пристально смотрел на нее в течение довольно продолжительного времени; потом он снова развернулся и зашагал дальше, не сказав ни слова. Ноэль чуть призналась себе, что сразу заметила: его поведение немного отличалось от поведения всех прочих мужчин. Мужчина как будто скользил или парил – настолько легкой была его походка.

Мужчина изящно и эффектно шагнул в подлесок справа от неё. Здесь были довольно густые ветки и кусты, так что он скрылся очень быстро. Ноэль могла расслышать, как его коричневые туфли ступают по упавшим веткам и почве; несомненно, ровный слой блестящего крема быстро сотрется. По-видимому, мужчина пробирался через валежник, однако продвигался он очень уверенно – вскорости все звуки затихли вдали.

Ноэль дала ему четыре минуты, затем она неловко поднялась и позвала:

— Мне нужно идти. Я должна идти.

Ответа не последовало. Не было ни знака, ни звука.

— Где вы?

Даже дятел не стучал в лесу.

Ноэль позвала гораздо громче.

— Джон! Джон, я должна идти.

Это было пределом возможного. Нельзя же ожидать, что она будет кричать весь остаток дня, изображая поисковую группу из одной женщины. Просто невозможно, чтобы мужчина здесь заблудился – она уже об этом говорила.

Таким образом, ей оставалось только одно. Она быстро пошла домой, и разум, и чувства ее пребывали в смятении.

Когда Ноэль вернулась, ее волновало только одно: чтобы мужчина, появившись из леса, не вошел бы снова в ее дом, когда дети будут пить чай.

*

Он больше не приходил. Но Ноэль все еще волновалась – до тех пор пока не легла на свое одинокое ложе.

На следующее утро она позвонила Мьют. Она не хотела этого делать, пока дома были дети.

— Тот мужчина на твоей вечеринке. Джон Морли-Вингфилд. Расскажи мне о нем.

— Джон Морли был политиканом девятнадцатого века, дорогая. Он написал «Жизнь Гладстона». В своем роде неплохая книга.

— Уверена, так и есть. Но это – другой мужчина.

— Всегда есть другой мужчина, милочка.

— Я говорю о Джоне Морли-Вингфилде, который был на твоей вечеринке.

— Никогда о нем не слышала, дорогая. Я там половину людей по именам не знала. Хочешь, я спрошу Саймона, когда он вернется?

— Думаю, да. Случилось кое-что довольно странное. Расскажу, когда встретимся.

— И на кого он похож?

— Вежливый и уверенный. Как дипломат.

— На нашей вечеринке?

— Мы с ним неплохо поладили.

— Вот твоя проблема — ты не знаешь своей собственной силы. Ладно уж. Я записала имя. Спрошу Саймона. Но не ожидайте ничего приятного. Какие новости о Мелвине?

*

В итоге ничего приятного и не случилось, потому что в течение некоторого времени она больше ничего не слышала об этом от Мьют – и Ноэль быстро избавилась от желания узнать хоть что-нибудь. Она поняла, что подобное происходит нередко: мужчины завлекают женщин, но вскоре меняют свои решения – по тем или иным из множества причин, в которых зачастую нет ничего предосудительного. Не случилось ничего хоть сколько-нибудь необычного.

Действительно, единственным заметным результатом происшествия стало то, что Ноэль перестала гулять в лесу — не только в лесу, расположенном напротив парадного входа в ее дом, но и во всех других окрестных лесах. Некоторые из них все равно оставались простыми зарослями терновника и подлеска – их едва ли стоило посещать, разве что человеку, доведенному до отчаяния.

Но однажды в воскресенье, четыре или пять месяцев спустя, Мелвин предложил отправиться на прогулку с детьми. Это произошло потому, что один автомобиль отдали деловому партнеру, у которого, очевидно, украли машину, а на второй автомобиль Ноэль забыла продлить лицензию. Мелвин, как всегда, отнесся к этому снисходительно.

— Просто дай мне пару минут, чтобы собраться, — сказал он.

Ноэль знала, что это означает; она переоделась в коричневые брюки и куртку лесоруба. Самое меньшее, что она могла сделать — помогать в тех, предположительно, незначительных делах, которые так часто оказываются самыми важными. Дети уже были одеты как пионеры.

Мелвин, когда он вновь появился, как и следовало ожидать, затмил всех. Случайный зритель едва ли сумел бы отличить его от Дикого Билла Хикока, тем более, что Мелвин купил большую часть своих забавных одеяний в Штатах или в Торонто.

Пойти мы могли только в лес, потому что для любого другого путешествия понадобилась бы машина. Детям разрешили ходить пешком в школу и из школы, потому что Ноэль заняла твердую позицию, отказавшись возить их на такое короткое расстояние четыре раза в день, независимо от того, что могли сказать и подумать другие матери. Мелвин в свою очередь занял твердую позицию, когда возникла опасность укусов клещей, которые нередко появлялись в траве вдоль дороги.

— Не забудьте, что может пойти дождь, — сказал Мелвин.

Конечно, Ноэль с самого начала испытывала приступы растерянности, и как только они оказались среди белых берез, она обрадовалась, что, по крайней мере, выглядит теперь совершенно иначе — как будто замаскировалась. Кроме того, леса всегда казались немного иными, если входишь в них со всей семьей. То, что происходит, когда ты с семьей, совершенно непохоже на то, что происходит, когда семьи рядом нет. Именно по этой причине переход из одного состояния в другое всегда оказывался настолько потрясающим.

— Подождите, мы еще повстречаем буйвола, — сказал Мелвин детям.

Эгни закричал от восторга, но Джудит засунула пальцы за пояс и насмешливо посмотрела на отца.

— Лассо приготовил, сынок? — спросил Мелвин.

Эгни раскрутил лассо над головой и начала прыгать среди спутанных корней дерева. Джудит тоже побежала, вытянув руки над головой и хватаясь за воздух, как будто она ловила несуществующих бабочек. Никаких бабочек не было. Их почти никогда не бывало.

— Для всего мира я мертв, — спокойно заметил Мелвин, когда двое детей оказались на расстоянии, которое можно было считать безопасным – хотя оно было совсем невелико. — Я утомлен. — В домашнем кругу Мелвин предпочитал консервативные, провинциальные выражения. Он никогда не говорил тех слов, которые использовал на работе.

— Ты кажешься немного бледным, — сказала Ноэль, не оборачиваясь к мужу. Она это заметила еще два дня назад, когда он вернулся из Йоханнесбурга. Какая бы то ни было бледность была совершенно несовместима с обликом бывалого ранчера.

— Я не знаю, что творится, Ноэль, — продолжал он. Она не допускала, чтобы ее имя сокращали или придумывали какие-то прозвища. — Моя голова как будто вот-вот взорвется. Я чувствую себя все хуже и хуже после того февральского скандала в Эдмонтоне.

Ноель казалось, что Мелвин ездил в Эдмонтон чаще, чем куда-либо еще, и это почти всегда приводило к каким-то проблемам, хотя в последний раз, несомненно, было хуже всего, потому что Мелвин до сих пор об этом вспоминал, дрожа от гнева и возмущении. Конечно, речь шла об Эдмонтоне в Альберте, а не об Эдмонтоне Джона Гилпина.

— Тебе, наверное, лучше полежать в постели, — сказала Ноэль. — Я уверена, мы можем себе это позволить.

— И речи быть е может, — сказал Мелвин; его голос, как показалось Ноэль, звучал очень уж мрачно. Мелвин никогда не позволял Ноель искать работу — даже на неполный день. Это был один из тех многочисленных случаев, когда она никак не могла решить – стоит ли радоваться или сожалеть об этом. Ноэль знала, что ей недостает опыта и она толком ничего не умеет.

— Я не могу даже на один день отойти от дел, — сказал Мелвин. – Меня просто вышибут, если такое случится. Даже не думай об этом.

Ноэль предположила, что он, вполне вероятно, совершенно прав. У многих ее местных знакомых мужья были «уволены по сокращению штатов», как теперь говорили.

На мгновение их отвлекло падение Эгни, его ступни и ноги запутались в аркане, словно копыта молодого бычка.

Ноэль мигом подхватила сына. Она уже набралась опыта по этой части – не хуже ярмарочного борца или акробата.

— Кости не сломаны, — сказала она, поглаживая элегантно нестриженые кудри Эгни. – Кровь не идет. Никаких неприятных ушибов. – Конечно, тут нельзя было ничего утверждать наверняка, но что сказано, то сказано; возможно, эти слова окончательно уничтожили опасность.

Джудит все еще бегала, ловя призрачных мотыльков. Она была изящной, длинноногой маленькой девочкой, но уже довольно серьезной – почти такой же серьезной, как сама Ноэль.

— Ты мчался по пастбищу, — сказал Мелвин, постучав Эгни по спине с притворным восторгом. – Ты упал, но снова поднялся, сел в седло и поскакал.

— Во всем виновата глупая веревка, — ответил Эгни.

— Скачи, ковбой, — приказал Мелвин, изображая образцового патриарха.

— Это почему? — спросила Джудит, стоявшая поодаль; она ни к кому конкретно не обращалась, а как будто беседовала со всей вселенной.

— Давай, — воскликнул Мелвин. — Покажи им. Докажи!

Эгни с сомнением поглядел на него, но снова пустился вскачь. К счастью, теперь они добрались до буков, где корни были гораздо толще и потому куда заметнее. Эгни начал обращаться с лассо так, как будто это была леска и как будто все впадины между корнями были полны рыбы. В некоторых действительно собралось немного воды. Дожди шли на протяжении многих недель. Ноэль постоянно выходила из дома в элегантном плаще.

— Я уже близок к пределу, — сказал ей Мелвин. – Нужно на что-то решиться, или я  сломаюсь.

Двое детей помчались по склону к свободному участку – там они развернулись и побежали обратно. Джудит, у которой ноги были длиннее и которой не мешало лассо, легко вырчввлась вперед. Она изобразила танец ашанти, который видела в образовательной телепередаче в школе.

Сердце Ноэль забилось неровно – а потом застучало все чаще с каждым шагом вниз по склону. Как обычно, она позабыла, что храбрость мигом исчезает, когда опасность, какова бы она ни была, оказывается по-настоящему близко во времени или пространстве.

— Я хотел попросить о переводе на другую должность, — сказал Мелвин. — Я тебе не говорил, потому что не хотел тебя беспокоить. — Он то и дело поправлял свою ковбойскую безрукавку, смахивая капли пота, хотя было ничуть не жарче обычного, а Ноэль чувствовала, что с каждой минутой к ней подступает пронизывающий холод.

Наконец все они собрались на прогалине. Мусор, разбросанный вокруг, теперь промок, большую его часть сожрали или переворошили какие-то животные, скорее всего крысы. Других людей поблизости не было – вероятно, их испугал неблагоприятный прогноз погоды.

— Ну, делать больше нечего, надо возвращаться, — почти сразу же сказала Ноэль.

— Нет!!! — в школе дети прекрасно научились громко возражать хором.

— Давайте на минуту присядем, — сказал Мелвин.

— Здесь слишком сыро, — возразила Ноэль.

— У меня с прошлого раза остался «Переселенец», — заявил Мелвин, доставая журнал из кармана своей поношенной безрукавки. — Я его разорву, и каждый сможет взять себе половину, чтобы устроиться поудобнее. У меня все равно нет времени его прочитать.

— Мы не можем сидеть посреди такой огромной кучи мусора. Это отвратительно. Просто мерзко!

Но Мелвин устроился на одном из поваленных деревьев и рыцарским жестом протянул ей большую часть страниц разорванного журнала.

— Всего лишь на минутку, Ноэль, — сказал он грустно, стараясь улыбнуться ей. – Мне нужно собраться с мыслями.

И Ноэль быстро уселась на бревно рядом с ним. Она очень старалась усидеть на маленькой стопке бумаги.

— Не уходите слишком далеко, — сказала она детям. — Мы здесь остановимся всего на минуту.

Мелвин достал свой нож лесоруба и провел пальцем по лезвию. Его пристальный взгляд был одновременно сосредоточенным и рассеянным. К счастью, лезвие было не очень острым.

— Я часто думаю о том, на что это может быть похоже, — сказал Мелвин. — На каком-нибудь острове. На нашем острове. Ты в юбке из травы, я — в шкуре леопарда, возможно, в шкуре снежного барса, все время солнце и плоды хлебного дерева, и манго, и кокосы, и летучие рыбы. Весь день и всю ночь прибой шумит у рифов, и время от времени вдалеке проплывают корабли. Райские птицы несутся от одной пальмы к другой. Обезьяны кричат и раскачиваются на лианах. И я люблю тебя на теплом песке в ночи при свете Южного Креста.

— Красиво…. — прошептала Ноэль, нежно взяв его за руку. — Я бы этого хотела.

Мелвин с сомнением посмотрел на нее. Такой же взгляд она часто замечала у Эгни – то ли он унаследовал эту привычку, то ли перенял от отца.

— Я и правда так думаю. Честно, — добавила Ноэль. – Мне бы тоже это понравилось. Но нам нужно жить в реальности. — Она заерзала на своей импровизированной крошечной подушке.

— Нам нужно? Мы должны? — он водил по руке лезвием ножа.

— Конечно, мы должны, любимый. Уверена, мы можем что-нибудь придумать вместе. Что-то реальное.

Она всегда так говорила, и искренне радовалась, если это когда-нибудь оказывалось возможным. В действительности ее всякий раз буквально выворачивало от скуки и тошноты, прежде чем Мелвин успевал толком описать очередную приближающуюся угрозу. Ноэль никогда не сомневалась, что деловая жизнь Мелвина действительно была ужасной. Проблема состояла в том, что ужасная жизнь другим людям кажется куда понятнее, чем счастливая.

Мелвин сжал ее руку.

— Если люди в белых халатах не придут за мной раньше, — сказал он.

— Я им помешаю, — нежно ответила она. — Я их отвлеку.

Разумеется, дети, которым запретили уходить далеко, стали возиться в кучах мусора. Они осматривали опустевшие банки из-под еды и напитков, изучали промокшие газеты, разгадывали неприглядные тайны частной жизни. На самом деле они находились всего в нескольких футах от взрослых. И то и дело исподтишка следили за родительскими нежностями.

— Ты бы отвлекла кого угодно, Ноэль, — сказал Мелвин почти шепотом.

Ноэль отвела взгляд от его усталого лица и на мгновение посмотрела на густую листву справа от поляны.

— Хотел бы я, чтобы ты отвлекла меня прямо сейчас, — добавил Мелвин вполголоса.

— Нужно оставаться реалистами, — ответила Ноэль.

Мелвин метнул нож, хотя лезвие не воткнулось в землю – нож просто упал плашмя, смешавшись с мусором.

— Дети! – крикнул он. – Бегите, поиграйте немного.

Ноэль встала на ноги.

— Нет, не надо, — воскликнула она.

Сбитые с толку дети остановились прежде, чем добрались до зарослей, к которым они было направились. Потом малыши начали играть в «треугольники» на пересеченной местности. В эту игру играли все, она требовала быстрых перемещений по небольшому участку. Конечно, в идеале требовалось большее количество игроков, но Эгни и Джудит были еще достаточно малы и умели импровизировать. Игра чем-то напоминала упрощенную «английскую лапту».

— Мы просто не можем, — ответила Ноэль Мелвину. Она снова уселась рядом с ним. — Мы здесь посидим еще несколько минут, чтобы дети могли набегаться, а потом я посмотрю, смогу ли их уложить спать раньше обычного.

— Я хочу тебя сейчас, — сказал Мелвин.

Ноэль улыбнулась ему, но ничего не сказала. Хотя она и воображала себя простой девчонкой из провинции, но Мелвина предпочитала видеть в одном из его деловых костюмах. Во времена Ватто и Фрагонара люди играли в лесах, облачаясь в парики, кринолины и цветные лионские шелка. Они просто притворялись.

— Сейчас, — повторил Мелвин. Он поднял нож и снова прикрепил его к ремню. — Давай заблудимся в лесу. Дети даже не заметят.

Мелвина часто посещали подобные фантазии. Ноэль предполагала, что так он избавлялся от стрессов, которые его терзали большую часть жизни.

Мелвин встал и потянул за собой Ноэль.

— Давай-ка посмотрим, как мы сумеем заблудиться.

Она знала, что в подобные моменты лучше всего с ним соглашаться, насколько это возможно. В данный момент казалось, что дети совершенно поглощены своими играми и акробатическими прыжками. «Треугольники» — игра, которая требует куда больших физических усилий, чем, к примеру, «Динь-динь-розы». Дети, казалось, даже не заметили, как их родители-пионеры пересекают прогалину; все случилось именно так, как говорил Мелвин. И, в конце концов, Ноэль никак не могла придумать основательной причины, по которой ей не следовало заходить в те кусты.

— Не думаю, что мы заблудимся, — сказала она. – Здесь недалеко до следующей поляны.

— Ты была там?

— Ну… не совсем.

— Тогда откуда ты знаешь? Как только мы сходим с тропы войны, мы сразу попадаем в непроглядный тропический лес.

И все-таки Ноэль знала точно. Она явственно представляла себе, что находится по ту сторону зарослей. Она всегда это знала. Она, должно быть, когда-то приходила туда, хотя и не могла припомнить, когда и при каких обстоятельствах.

— Невозможно заблудиться в этих лесах, — сказала она. – Ни в одном из здешних лесов.

Мелвин опять достал нож, чтобы прорубать дорогу через кустарник.

— И правда, заросли не такие уж густые, — сказала Ноэль. – Требуется совсем мало усилий. Ты мог бы даже пойти сюда в вечернем костюме.

И хотя идея принадлежала исключительно Мелвину, именно Ноэль пошла вперед, а он, как истинный джентльмен, пропустил ее и пошел позади.

Как и следовало ожидать, она преодолела заросли примерно за полторы минуты и вышла на следующую поляну. Как и предполагала Ноэль, там было тихо и не было мусора – сюда не добирались гуляющие. Деревья казались выше и внушительнее. Здесь был элемент природной архитектуры, элемент тайны. Листва скрывала небо, а мох — землю.

Мох был настолько густым и, очевидно, нетронутым, что в данном конкретном случае наводило на определенные мысли. Ноэль прошла по мху в центр поляны. Дети на время могли потерять из виду родителей, а она почти сразу потеряла Мелвина, оставшегося далеко позади – это расстояние нельзя было измерить ярдами. Ноэль даже не могла расслышать, как он упражняется, срезая ветки — возможно, потому что она не слишком внимательно прислушивалась.

Она достигла деревьев на другом конце поляны; они не подавляли, а успокаивали, казались вполне пропорциональными и совершенными. Но, однако, Ноэль была совершенно уверена, что никогда не проникнет за эту преграду; и она очень хорошо об этом знала. Она понятия не имела, что могла бы там найти, хотя она прекрасно понимала, насколько невелики здесь все расстояния. Она готова была обратиться в бегство.

Но она остановилась. Ноэль уже достигла границ мира — раньше, чем она ожидала. Границу отмечала спутанная проволока – несколько проволок разной толщины были протянуты между наклонившимися подгнившими столбами, у основания которых ползали мокрицы.

И еще там был дом, деревянный, но без соломенной крыши. Довольно большие окна все до одного сияли алмазными стеклами. Фигура из искусственного камня застыла над садовой дверью – и как будто искоса смотрела на Ноэль. Было что-то монашеской в ее облике… Очень опрятная, покрытая листвой изгородь окружала прямоугольный сад, в котором все было идеально до мелочей. Ограда была довольно низкой, и Ноэль могла посмотреть поверх нее в том месте, где ограда тянулась параллельно проволочной границе мира.

Мужчина копал яму посреди одной из клумб. Из-за этого он убрал множество цветов, которые теперь валялись на траве. Точнее, новое углубление следовало бы назвать не ямой, а траншеей. Мужчина был в подтяжках, рубашке и галстуке, как будто взялся за дело только что, без размышлений. Кажется, он носил изящную шелковую рубашку и хороший муаровый галстук. Она оставался единственным живым существом в поле зрения, за исключением маленького зверька, который непрерывно метался вверх-вниз в маленькой клетке около дома. Мужчина сосредоточился на своей работе, и прошло несколько минут, прежде чем он отвлекся от дела.

Что касалось Ноэль, она могла не дожидаться, пока он поднимет голову. Она очень хорошо знала, кто он такой. Если бы проволока была натянута, а не спутана, тогда Ноэль уцепилась бы за ограду, чтобы устоять на ногах.

Ей никогда раньше не приходило в голову, что Джон Морли-Вингфилд может оказаться настолько близким соседом. По крайней мере, это объясняло, куда он так внезапно исчез. Кроме того, если он владеет таким домом, то у него почти наверняка есть жена и семья. Все казалось невероятно нормальным и знакомым. В его клетке даже был какой-то зверек.

Но тем не менее она не могла пошевелиться или отвести взгляд. Случившееся, должно быть, обратило ее в соляной столб, пусть даже только на время, и несмотря на то, что Мелвин должен был, конечно, подойти сзади, сжимая в одной руке нож, а в другой – миниатюрный топорик. Разумеется, этот мужчина, почти наверняка непривычный к непрерывному ручному труду, скоро сделает короткую передышку.

Через мгновение он посмотрел прямо в глаза Ноэль.

Хотя его волосы были в полном порядке, на его лице выразилось беспредельное смущение, в глазах отразился ужас, и они увеличились в размере настолько, что, казалось, никогда не обретут прежнего размера.

Ноэль повернулась и побежала. Как и все люди в таких случаях, она ухитрилась избежать всех опасностей – корней, шипов и ям. Через несколько секунд она промчалась по спокойной и пустынной поляне. Через минуту она забеспокоилась и позвала:

— Мелвин! Мелвин!

Мелвин ответил.

— Здесь, черт побери!

Прежде чем Ноэль смогла его отыскать, она выскочила из зарослей с другой стороны. Дети в ту же минуту прервали игру и направились к Ноэль.

— В чем дело, мамочка? Что-то случилось?

— Я здесь, — проревел Мелвин, выбираясь из зарослей. — Черт возьми!

— Думаю, ваш папочка, возможно, поранился, — сказала Ноэль. – Давайте-ка посмотрим, сможем ли мы ему помочь, верно?

Левая рука Мелвина была залита кровью. Его отличала от большинства людей одна особенность – и правой, и левой рукой он владел почти одинаково. В большинстве случаев он мог управляться и левой, и правой. Ноэль прежде никогда не встречала подобных людей.

— Мы просто должны как можно скорее отвести тебя домой и перевязать. Ты должен прилечь и отдохнуть, и Эгни и Джудит тоже лягут спать – тихо, как мышки.

— Это почему? — спросила Джудит.

Но Эгню согласился и на обратном пути вел себя очень хорошо.

*

На сей раз Ноэль переживала гораздо дольше, чем в предыдущем случае; и ее нервозность усилили неожиданные осложнения, которые начались после несчастного случая с Мелвином. Ему пришлось остаться дома и проводить большую часть времени в постели, в то время как измученный организм боролся с токсинами; и почти постоянно, все яснее и яснее, он видел, как слабеет, сдается, уступает… Это видение было настолько реальным, что оно передалось и Ноэль.

— Но они не могут просто избавиться от тебя. Это будет просто незаконно.

— У них есть способы и средства. Не заблуждайся на этот счет. Нам придется голодать, Ноэль. Но лучше подойди сюда. Сними это платье…

*

В конце концов позвонила Мьют. Мелвин лежал в постели с особенно серьезными осложнениями. Строго говоря, то, что он не присутствовал при разговоре, было только к лучшему.

— Как дела у Мелвина?

— Не очень хорошо. Он думает, что инфекция уничтожает его мозг.

— А что ты думаешь?

— Просто понятия не имею. Не могу сказать. Одно за другим все происходит…

— Знаешь, тот человек, о котором ты спрашивала… Тот, которого ты вроде бы встретила у нас на вечеринке?

— Точно встретила, — сказала Ноэль. —  Саймон что-нибудь может сказать о нем?

— Саймон никогда о нем не слышал, но это не имеет значения. Дело в том, что я думаю, ты просто выудила его имя из газет. Думаю, тебе приснилось.

— Может, и так, — сказала Ноэль. — Но с чего ты теперь так решила?

— Был преступник с такой фамилией, и очевидно, его дело еще обсуждают. Я прочла о нем в книге о преступлениях, полученной за кукурузные хлопья. Знаешь, сдаешь части коробок – и получаешь книгу… Саймон собрал коробки и отправил. Такое может сделать только адвокат. Уильям Морли-Вестол. Он жил на Кенсингтон-Сквер.

— Как его звали? – чуть слышно переспросила Ноэль.

— Уильям Морли-Вестол. Это имя ты мне назвала.

— Я тебе назвала совсем другое имя. Это ты перепутала, Мьют.

— Я уверена, что запомнила правильно.

— Ну, ты ошиблась. И все-таки, что в конце концов с тем парнем случилось?

— Его отправили в Бродмур. Наверное, его уже в живых нет. Это было давным-давно. Теперь их там держат только несколько месяцев, а потом – всё… Саймон говорит, что это неправильно. Но люди все еще спорят о том деле. О нем постоянно упоминают в новостях. Уверена, именно там ты его и увидела.

— Наверное, так, Мьют. Но сейчас у меня нет времени думать о таких вещах.

*

Но конечно, было трудно думать о чем-то другом. Мужчины и их мечты! Одного мужчину мечты доводят до преступления, очевидно ужасающего. Другого – обессиливают и запутывают, почти наверняка приводя к краю пропасти и его самого, и его семью.

Катастрофа была не мгновенной, потому что имелись разрозненные сбережения, которые можно было собрать, но в конце Мелвина пришлось отправить в больницу. Вероятно, это стоило бы сделать раньше, если бы была такая возможность…

Ноэль начала читать рекламные объявления о найме на работу в местной газете; она покупала разные издания, пока еще не очень часто. Она даже просматривала объявления и маленькие афиши в витринах магазинов.

Неделя проходила за неделей, и поскольку требовалось проявлять все больше благоразумия, это становилось все труднее. Ноэль подозревала, что врачи сбиты с толку, хотя, конечно, они никогда так не говорили. Конечно, она сама начала верить, что жизнь сбивает с толку – ничего подобного она прежде не испытывала. Было почти невозможно решить, какие шаги следует предпринять.

Джудит начала болеть, сразу двумя или тремя болезнями; она прямо давала понять, что проблема связана с ее беспокойством о папочке и сомнениями насчет мамочки. Эгни, с другой стороны, успокоился и стал очень миленьким мальчиком. Примерно так молодой бычок перестает буйствовать и бодаться. Ноэль начала понемногу доверяться ему; в мелочах она могла на него положиться. Раньше она никогда не могла говорить с ним, внушать любовь к себе, верить ему.

Однажды ночью зазвонил телефон. Было уже гораздо позже одиннадцати.

— Встань, пожалуйста, любимый, — сказал Ноэль Эгни, который опустил голову ей на колени. – Всего на секунду.

Эгни довольно спокойно это воспринял.

— Привет. О, это ты, Мьют.

— Приходи на вечеринку в пятницу. Извини, что так поздно тебя приглашаю. Будут все те же и там же.

— Не думаю, что это хорошо, Мьют.

— Это тебя отвлечет.

— Нет, не очень.

Эгни пристально смотрел на нее большими глазами – хотя и не такими большими, которые она видела почти все время.

— Все равно большое спасибо, — сказала Ноэль. – Очень мило с твоей стороны.

— А как там Мелвин?

— Хуже, насколько я могу сказать. Врачи, кажется, сбиты с толку.

— Если серьезно, Ноэль, я полагаю, настало время забрать его домой. Сейчас он там, где слепые ведут слепых.

Эгни подполз к ней по полу и ткнулся в бедро.

— Наверное, ты права, Мьют. Но ты же знаешь, какая я дурная сиделка. Ты сама хорошо помнишь, как безнадежна я всегда была.

— Я помню, — сказала Мьют. – В таком случае советую тебе приехать на вечеринку. По крайней мере, развлечешься.

— Не уверена, что получится. В прошлый раз не получилось.

Эгни отвел нос в сторону. Он едва не задохнулся.

— Ты про таинственного человека… У Саймона есть на его счет новая идея. Судя по твоему описанию, он думает, что это мог быть только Джон Мартингэйл, который живет совсем недалеко от тебя. У него, кажется, есть прекрасный сад.

— Я не хочу говорить об этом, — заявила Ноэль. – Слишком много разного за этим потянулось. Я как-нибудь попытаюсь тебе рассказать.

— Уверена, что все это фантазии, как я тебе и говорила.

— Да, но в то же время и нет, — отозвалась Ноэль.

— О, похоже на то! — воскликнула Мьют. — Тогда приезжай к нам на вечеринку и отвлекись от своих реальных фантазий. Думаю, тебе нужны большие перемены.

— Спасибо, Мьют, но нет. Точно нет. Пожалуйста, пригласи меня в другой раз.

— Ну, конечно, приглашу. Наилучшие пожелания Мелвину. И от Саймона тоже.

Когда Ноэль положила трубку, у нее создалось впечатление, что Эгни сжался на манер маленького идола из мыльного камня, только очень ярко раскрашенного. Он сидел на корточках, словно благонравный котенок. За все прошедшие годы, даже когда он был совсем маленьким, она никогда за ним не замечала ничего подобного – и ничего настолько странного.

— Что, любимый? – немного настороженно спросила она.

Эгни посмотрел на нее, а потом пополз обратно. Ноэль догнала его, усадила к себе на колени и обняла.

Почти тотчас же телефон звонил снова. Ноэль покрепче ухватила Эгни и сумела протянуть руку, предположив, что ее лучшая подруга, Мьют, хочет продолжить свои уговоры.

— Да, это я, — сказала она, подражая Мьют; Ноэль крепко сжала Эгни в объятиях.

Но это была не Мьют.

— Миссис Коркоран?

— У телефона.

— Миссис Мелвин Коркоран?

— Да.

— Тогда вы меня помните. Я из больницы. Вынужден сказать, что у меня дурные новости.

*

Примерно в полумиле от их дома жила женщина по имени Кей Штайнер. Когда Ноэль отправлялась на вечеринки в отсутствие Мелвина, Кей Штайнер почти всегда брала детей на ночь. Им, казалось, почти нравилось у нее оставаться. Они оба хвалили еду, и казалось, им нравится, как с ними обходится Кей. У миссис Штайнер не было собственных детей, но она не была вдовой, как могли предположить случайные наблюдатели. Все объяснялось просто: ее муж, Франклин Штайнер, часто уезжал из дома на долгое время. Ноэль казалось, что ей никогда не говорили, чем же он занимался в это время (да и в любое другое время); но когда им случалось встретиться, мистер Штайнер казался в своем роде неплохим человеком. Что касается Кей Штайнер, тут сомнений не было. Кей – просто молодчина.

После похорон, на которых присутствовали несколько человек, которых никто не ожидал, и не было практически никого, кого вдова хоть немного знала – Ноэль имела беседу с поверенным, который заметил: было бы полезно, если бы он как можно скорее обрисовал сложившееся положение.

Он спросил, может ли присутствовать при их разговоре и мистер Маллингс, назначенный душеприказчиком. Ноэль несколько раз развлекала друга Мелвина, Теда Маллингса, за ужином или за обедом, а впоследствии и оставляла на ночь, и она знала, что другой душеприказчик, который был довольно старым, упомянут в завещании просто для формы. Тед Маллингс уже играл видную роль на похоронах, на которые он приехал в «ягуаре» из своего дома близ Сендгейта, специально взяв на службе выходной.

После непродолжительного обсуждения перспективы, которые открывались в будущем перед Ноэль и ее детьми, стали совершенно очевидными. Ей следовало создать совершенно новый мир для всех троих. Ноэль побледнела. То, что американцы называют «проблемами», никогда не вызывало у нее прилива энергии.

Все они выпили чаю после похорон, но во время короткого разговора с юристами Кей Штайнер спокойно приготовила второй чай, чтобы мужчины могли подкрепиться перед уходом.

Пытаясь допить пятую или шестую чашку чая, Ноэль осознала, что меньше чем через три недели ей будет тридцать восемь. Кей Штайнер этого не знала, хотя, конечно, знала Мьют, которая, однако, об этом никогда не никому не скажет – по крайней мере, никогда не скажет правду. Двое детей помнили об этом дне и поздравляли ее, но, естественно, не до конца понимали смысл происходящего. Теперь, возможно, они поймут не скоро… Ноэль также осознала, как это было странно – одеваться на погребальную службу.

Все могли заметить, что она очень утомлена. Добрая Кей предложила взять Джудит и Эгни на несколько дней, чтобы Ноэль могла немного оправиться. Детей не было в комнате, и Ноэль согласилась, почти не колеблясь. Джудит очень много плакала и теперь легла спать. Эгни казался все бледнее и взрослее с каждой минутой.

Во время отъезда поднялась суматоха, но Кей умело справилась со всеми проблемами, и Тед Маллингс предложил подвезти прокатиться до дома Кей на его блестящем «ягуаре». Эгни бросился вперед, но Джудит решительно отказалась идти, и ее всю дорогу несла Кей, в то время как Эгни ждал на пороге, поскольку Теду Маллингсу нужно было возвращаться к жене в Кент.

У поверенного было много работы, тем более что он почти весь день провел вдали от своего офиса; после этого Ноэль осталась в доме одна. Она отклонила предложение Кей, которая хотела, чтобы Ноэль первую ночь тоже провела у нее дома. Ей следовало о многом подумать, и одиночество могло бы ей помочь, хотя Ноэль была совсем не уверена, что так получится.

Была осень, и Ноэль бросила в камин оставшееся после похорон печеное мясо. Мелвин всегда настаивал на том, что должно быть как можно больше открытых каминных решеток, и сегодня одна из них пригодилась. Ноэль регулярно приходилось стоять над приходящей домработницей, Клэрис, которая чистила решетки. Такие продолжительные демонстрации собственного превосходства Ноэль совсем не нравились.

Часы ее отца пробили шесть. Ноэль казалось, что уже полночь, но по крайней мере у нее оставалось вполне достаточно времени, чтобы обдумать дальнейшие действия; она понимала, что затевает безнадежное дело – для подобных испытаний ей не хватало и опыта, и характера.

Она с трудом заставила себя приготовить еще чашку чая; ей ничего не хотелось. Она взяла в руки бумеранг, который Мелвин привез из Дарвина. Мелвин признался, что просто купил его в магазине, но это особый магазин. По его словам, бумеранг был не коммерческой подделкой, а самым настоящим оружием. С тех пор бумеранг лежал у него на столе. Ноэль обращалась с этой вещицей очень осторожно. Дом, конечно, был заполнен самыми разными вещами, от которых все равно следовало избавиться – и, по возможности, хоть немного за них получить. Даже страховка у Мелвина оказалась совсем не такой, которая была бы полезна в сложившихся обстоятельствах. Ноэль поняла, что ей и впрямь следует все решить как можно скорее. Ее положение было значительно лучше, чем та ситуация, в которой оказывались многие другие вдовы. Она это хорошо понимала.

*

Но внезапно раздался звонок.

Ноэль посмотрела на часы своего отца. Еще не было и десяти минут седьмого. Несомненно, кто-то что-то забыл. Ноэль почти тотчас пришло в голову, что она сама забылась. Через мгновение она вскочила с места и распахнула дверь.

Там стоял мужчина из дома по ту сторону леса. Естественно, он не выказывал признаков замешательства, которые так потрясли Ноэль при их последней встрече. Его глаза смотрели довольно спокойно. На сей раз он даже носил шляпу, хотя и снял ее, как только дверь распахнулась. Он сразу заговорил:

— Я с огромным сожалением услышал о постигшей вас огромной утрате. Я не думал, что будет правильно приходить на похороны, но я хочу сказать, что готов сделать все возможное, чтобы вам помочь. Мне кажется, это следовало сказать как можно скорее. Итак, я пришел, чтобы это сказать, и хочу подчеркнуть, что это не пустые слова. Возможно, вы позволите мне помочь вам в обсуждении многих вопросов, требующих немедленного решения?

— И правда, есть много вопросов, — сказала Ноэль. Она чувствовала, что за нею наблюдали из соседних домов, расположенных по ту сторону дороги.

— Возможно, нам стоило бы определить свое положение в свете переменившихся обстоятельств?

Ноэль впервые прямо посмотрела на него.

— Хорошо, — сказала она. — Если вы так полагаете… Пожалуйста, зайдите на несколько минут.

Мужчина последовал за ней. Она чувствовала, что должна бы взять его шляпу, но в современном доме просто не было места, куда ее можно положить.

— Я отослала детей, — сказала Ноэль.

Он сидел на том же самом диване; на том диване, на котором она только что гадала о туманном будущем.

— Это — бумеранг, — сказал он, как будто больше никто об этом не знал.

— Он принадлежал моему мужу.

— Вы понесли ужасную утрату.

Ноэль кивнула.

— Особенно для такой чувствительной и нервной женщины, как вы. Ваши щеки бледны, и ваши прекрасные глаза затуманились.

— Я очень любила своего мужа’.

— Конечно. У вас доброе сердце и нежная душа.

— Он в каком-то смысле так и не вырос. Думаю, он во мне нуждался.

— А кто бы в вас не нуждался?

Ноэль заколебалась.

— Не желаете стакан хереса?

— Если вы присоединитесь ко мне.

— Да, хорошо. Возможно, теперь я долго не увижу хереса. — Она наполнила два бокала. — Признаю, что осталась в затруднительном положении, мистер Морли-Вингфилд. Все это придется продать. Все.

Казалось, он улыбнулся.

— Вы же в самом деле не думаете, будто я могу согласиться, чтобы меня называли таким нелепым именем? — Гость поднял свой бокал. – За самое лучшее будущее! — очень серьезно произнес он.

— Вы сказали мне, что вас так зовут, — произнесла Ноэль, не ответив на его тост. – Вы просто мне это сообщили. А как вас зовут на самом деле?

— Меня зовут Джон, — ответил он; теперь он, несомненно, улыбался, но улыбка была адресована ей.

— Мьют и Саймон, кажется, о вас ничего не знают. – Ноэль сидела на одном из обитых кожей медных углов каминной решетки.

— Могу ответить на этот комплимент тем же. Я о них мало знаю. Все, что мне известно, — я вас повстречал в их обществе. Это имеет большое значение. Надеюсь, для нас обоих. Я очень на это надеюсь.

— Полагаю, должна вам сообщить, — сказала Ноэль, — что видела, как вы копались в саду. Я была с мужем.

— Вы ошибаетесь, — ответил он. – Я никогда не держал в руках лопаты – с тех пор, как покинул Хэрроу[1].

— Вы знаете, с чего началась болезнь моего мужа? Его последняя болезнь?

— К стыду своему, должен признать, что не знаю.

— Мы вышли с детьми прогуляться в лес. Мой муж настоял на том, чтобы пробраться к следующей поляне, когда мы оставили детей поиграть. Он очень сильно поранился – и так и не смог оправиться. Полагаю, произошло заражение крови, но врачи ничего не понимали. В конце он от этого умер.

— Конечно, неловко в подобный момент говорить такое, но, признаюсь, я тоже ничего не понимаю. Не могу уловить нить истории. Я думаю, моя милая Ноэль, что здесь есть какой-то элемент фантазии. Все дело в том, что вы расстроены случившимся.

Ноэль подумала, что он впервые назвал ее по имени. В самом деле, она очень хорошо знала – так  оно и было.

— Именно так Мьют мне сказала по телефону. Но это неправда. Именно тогда, когда мы добрались до следующей поляны, мы увидели, как вы копаете. Мы видели вас очень отчетливо.

— Выходит, ваш муж тоже меня видел?

— Нет, — ответила Ноэль после недолгой паузы. — Я так не думаю. Его занимали другие мысли… Но я отлично знаю, что я видела.

— И как я был одет? — спросил мужчина. – Вы видели, что я копал. И как же я работал? — Его тон был дружеским, возможно, шутливым, хотя мужчина пристально, не отводя взгляда, смотрел на Ноэль.

— Вы сняли свой пиджак.

— Моя дорогая! И что дальше? Я что, копал землю, не сняв подтяжек?

— Именно так.

Мужчина отвел взгляд и посмотрел вниз, на ковер с эскимосским узором. Он осушил свой бокал, как, кстати, и Ноэль.

— Все это кажется маловероятным, — сказал мужчина, выражая сдержанный протест.

— Вы так искренне в это верите, — добавил он, — что кажетесь еще очаровательнее и восхитительнее, чем раньше. Какое же объяснение предложила наша общая подруга, Мьют? Еще одна восхитительная женщина, между прочим, маргаритка на весеннем поле, там, где вы — прекрасная лилия мира, души, тела и духа.

Он перестал поглаживать бумеранг и опустил его рядом с собой на кожаную подушку. Ноэль подошла к дивану и взяла бумеранг. Взяла – и не выпускала из рук.

— Хотите еще бокал хереса?

— Если вы тоже будете.

Ноэль наполнила два бокала и вернулась к каминной решетке.

— Раньше, — сказала она, — я и понятия не имела, что вы живете поблизости. Вы должны были мне сообщить…

— Но я же не живу поблизости! — воскликнул он. — Я просто узнал об этих местах в то время, когда был в Сэндхерсте. Какие были денечки! Смех и горе! – Потом он поднял свой бокал. — Я предлагаю еще один тост. За блестящее будущее, которое уничтожит все проблемы прошлого!

И снова Ноэль не ответила на его тост.

— Конечно, это займет немного времени, — серьезно заметил мужчина. – Решив эту задачу, я увенчаю корону своей жизни прекрасным драгоценным камнем.

Ноэль одним глотком почти осушила свой бокал.

— Вы пробираетесь к следующей поляне, — сказала Ноэль. — Вы пересекаете ее, идете за деревья, через кусты – и по другую сторону поляны стоит деревянный дом со множеством больших окон, и вы там живете.

— В деревянных домах обычно не бывает больших окон, по крайней мере, их так не строят. Я подобном доме не стал бы жить.

Ноэль вертела в руках бумеранг. Второй бокал хереса уже опустел.

— Я вас видела, — сказала она.

Потом она бросила бумеранг вниз. Бумеранг на эскимосском ковре напоминал фрагмент работы современного художника.

— Что это значит! – воскликнула Ноэль; она говорила сама с собой, почти позабыв о присутствии мужчины.

Но ничего не изменилось: дом находился на расстоянии всего десяти — пятнадцати минут ходьбы, даже если идти со скоростью детей, а потом пробираться через кустарники и подлесок очень медленно, черепашьим шагом.

— Я пришел, надеясь помочь вам справиться со всеми возможными трудностями, — сказал мужчина, — и это явно первая трудность. Расстояние совсем невелико. Я предлагаю нам пойти и поискать этот дом. Мы очень хорошо знаем дорогу. Кроме того, свежий воздух будет вам полезен.

— Мне кажется, что снова собирается дождь, — заметила Ноэль.

— Мы вернемся раньше, чем он начнется.

*

Мокрая грязь на поверхности лесных дорожек сразу напомнила Ноэль о похоронах. Она удивилась, что Мелвин не настаивал на кремации, но в завещании, как выяснилось, речь шла в основном о мелочах.

Во время похорон постоянно накрапывал дождь, но теперь воздух просто заполнила всепроникающая влажность. Ноэль надела свой элегантный плащ, но мужчина казался беззащитным. Ноэль боялась, что складки на его брюках сомнутся и даже прекрасная ткань его костюма может утратить свой блеск и изысканность. Его туфли уже покрылись грязными пятнами. Ноэль надела ботинки.

— Вы точно уверены, что хотите довести дело до конца? — спросила она.

— Хочу рассеять кое-какие капризы, — произнес мужчина.

Они спустились по склону к прогалине. После долгого дождя здесь все превратилось в настоящее месиво. Уже нельзя было отличить полиэтиленовый пакет от разорванного воздушного шарика, пачку папирос от коробки из-под кукурузных хлопьев. Силы природы уничтожали все чуждое.

— А теперь к следующей поляне!— весело воскликнул мужчина.

— Наверное, не получится, — вздохнула Ноэль. – Кусты насквозь промокли. Ваш костюм пропадет. Я не подумала…

Она не стала говорить о его шляпе, которая в этих обстоятельствах выглядела просто нелепо.

— Я не обращала особого внимания на погоду… в последнее время, — сказала Ноэль.

— Мы мигом проберемся, — ответил мужчина. — Если вы это уже делали, то сами все знаете.

Она предположила, что мысли об участи Мелвина не могли его не посещать, хотя, конечно, он никогда не станет говорить об этом – возможно, больше никогда…

— Конечно, это же ваш костюм, — проговорила Ноэль. — Я знаю, что это не так уж трудно. — Она не должна пробудить у него хоть малейшее сомнение в том, что, по крайней мере, когда-то проходила здесь и видела его дом. – В такую погоду вам действительно стоило бы переодеться. — Мелвин всегда с чрезмерным тщанием относился к выбору одежды; впрочем, он переусердствовал почти во всем – но, конечно, в большинстве случаев он был прав. Ноэль всегда это осознавала.

— Я сниму шляпу, — сказал мужчина, — и тогда вам сразу станет лучше.

Он пошел впереди, и они в мгновение ока преодолели преграду. Оказавшись по ту сторону, Ноэль призналась себе, что его одежде эта прогулка не повредила – пострадала только обувь; даже ее собственный изящный плащ, кажется, остался целым.

Мужчина рассмеялся, но они почти тотчас же застыли в молчании, достигнув следующей поляны. Силуэты деревьев, выкрашенные в зеленые и коричневые тона, казались Ноэль загадочными архитектурными сооружениями – еще более сложными, чем раньше. Они тоже напоминали ей о похоронах, но Ноэль поняла, что очень многие вещи в ближайшее время будут пробуждать эти воспоминания – возможно, подобные ощущения сохранятся до конца ее жизни, которая во всяком случае может оказаться не слишком долгой, подобно жизни Мелвина.

— Да, здесь есть особая атмосфера, — наконец произнесла Ноэль. – Надо это признать.

— Да, — подтвердил мужчина. — Но вы — почти единственное существо, которое может ее почувствовать. Вы – просто чудесный человек.

Все это время слышался слабый перестук и перезвон – ничего подобного Ноэль, конечно, в прошлый раз не слышала. Она поняла, что при тогдашних обстоятельствах могла и не заметить этих звуках. Она ничего об этом не сказала. Это напомнило ей об одном вечере, который она провела в обществе немецких бизнесменов, слушая в «Колизее» на английском «DasRheingold». Она не поняла ни слова и не оценила музыку, хотя немцы в конце концов оказались очень милы и любезны.

— Все они поцеловали мою руку, — сказала Ноэль вслух. – Все до одного.

Мужчина посмотрел на нее.

— Мне очень жаль, — проговорила Ноэль. — Я просто об этом подумала… наверное, я просто устала.

— Конечно, вы устали, дорогая, милая Ноэль, — сказал мужчина.

— Вы почти не осознаете, где ваша очаровательная головка и где ваши милые ножки. — Он посмотрел на ботики Ноэль. — Но мы все это изменим. Медленно, но неизбежно.

Ноэль поступила бы невежливо, если бы скрыла улыбку, пусть и не очень откровенную.

— Дом, о котором вы упоминали, стоит на другом конце поляны? — спросил мужчина, не слишком явно посмеиваясь над ней. Он снова надел шляпу.

— Вот там, — показала Ноэль.

— И еще больше кустов! – насмешливо выкрикнул мужчина.

— Они не такие густые. Потом вы упретесь в изгородь из колючей проволоки. Все это вам отлично известно. Боюсь, вы испортите обувь на этом влажном мхе. Но тут вы сами виноваты.

— Конечно! — воскликнул мужчина прежним насмешливым тоном. — Пожалуйста, идите вперед.

Ноэль неуклюже брела по густому мху,  не оглядываясь назад. Она задумалась о том, не прячутся ли во мху маленькие змеи и опасные насекомые, которые из-за сырости могут выбраться на поверхность, возможно, чтобы насытиться.

На противоположной стороне поляны перестук и перезвон стали слышнее. Ноэль быстро оглянулась назад. Она видела, что ботинки мужчины с каждым шагом погружаются все глубже в мох и что вода вытекает из них каждый раз, когда он делает следующий шаг. Она на собственном опыте знала, как мешают при ходьбе насквозь промокшие брюки.

— С вами все в порядке? — тихо спросила она.

— Идите, идите, — сказал мужчина. – Идите, как будто меня здесь нет.

Ноэль на мгновение замерла.

— Хорошо, — решилась она. — Я пойду.

Но вторую полосу деревьев и кустарников, хотя эта часть пути и была гораздо короче, она преодолевала значительно медленнее.

Истина заключалась в том, что теперь не было слышно вообще никаких других звуков, кроме этого треска, стука, звона — возможно, даже лязга. Ноэль казалось, что шум усиливался с каждым шагом – по-видимому, она приближалась к его источнику. Этот шум по-прежнему напоминал оперу, в которой мирное течение музыки время от времени нарушалось и на слушателей обрушивался настоящий ураган звуков. Ноэль, однако же, отлично понимала, что нынешняя мешанина звуков больше всего напоминает происходящее на довольно большой современной стройплощадке или в каких-то подобных условиях. Когда человек воспринимает происходящее таким образом, всегда обнаруживается что-нибудь приятное.

Кроме того, вся уродливая колючая проволока, казалось, исчезла или была убрана; по крайней мере, на том ограниченном участке, который могла осмотреть Ноэль.

Живая изгородь вокруг сада оказалась на прежнем месте, низкая и тонкая, но теперь ужасно изрезанная, а частично высохшая.

Роскошный деревянный дом, казалось, исчез. Увы, все надежды рухнули…

Ноэль заставила себя преодолеть ту черту, которую прежде отмечала колючая проволока. В тот момент она поняла, что, хотя колючая проволока пользовалась дурной славой у ее друзей, все-таки те, которые использовали колючую проволоку, подчас могли это делать по самым разумным и правильным причинам. Друзья Мелвина сочли бы это само собой разумеющимся. Ноэль подумала, что теперь и сама, похоже, перебарщивает.

Она заглянула по ту сторону изодранной изгороди.

Там обнаружилось огромное отверстие или впадина – просто невероятного диаметра и очень глубокая; Ноэль никак не могла разглядеть дна.

Внизу трудились мужчины, которые что-то строили – или просто ей так показалось. Сотни мужчин… тысячи… Возможно, она слегка преувеличила, но это было извинительно. Мужчины очень хорошо работали – и делали все, что можно было представить, и не только то, что могла вообразить спокойная и разумная Ноэль.

Почти сразу же она поняла, что женщины тоже там работали – с пишущими машинками, арифмометрами, компьютерами. Ноэль помнила все эти вещи еще с тех времен, когда сама работала в конторах – как до сих пор работала Мьют.

Шум показался бы достаточно сильным любому слушателю-человеку; но Ноэль вскоре поняла, что, вероятно, шум был практически ничтожным, если учесть, сколько всего там, внизу, творилось. Сравнение со средней современной стройплощадкой снова пришло ей на ум. Шум должен был быть гораздо, гораздо громче. Ноэль была в этом убеждена. Возможно, это была самая тревожная мысль из всех, посетивших ее в день похорон мужа.

Ноэль развернулась и встала спиной к садовой ограде. Она смотрела во все стороны, ища мужчину, который бросил ей вызов в этом странном испытании в день погребения.

Джон Морли-Вингфилд, как и спутанная проволока, исчез без следа. Теперь он стал таким же нереальным, как его имя.

Конечно, несмотря на его слова, он мог просто не преодолеть последние заросли, возможно, он предпочел уйти, чтобы спасти свой костюм; возможно, даже отступил, не рискнув дальше пробираться по мху, и решил подождать Ноели на «домашней» стороне прсловутой поляны.

Его дело в каком-то смысле было сделано. Ноэль лично убедилась, что никакого деревянного дома с огромными окнами в самом прямом смысле слова не существовало. Возможно, и впрямь мистер Морли-Вингфилд занимался имущественными спекуляциями, он снес свой дом, чтобы открыть на этой территории фабрику или создать бизнес-центр. Большинство друзей Мелвина не увидели бы в этом ничего предосудительного, а некоторые добавили бы, что это начинание создало бы новые рабочие места, тем самым способствуя прогрессу.

Воздух становился все более влажным, небо потемнело. Только теперь Ноэль поняла, что уже очень поздний час. Возможно, ее сильно встревожило и то, что в такой час столько людей еще работают.

Происходящее можно было назвать только проливным дождем. Ноэль подумала, есть ли выход из леса справа от поляны – может, там можно срезать дорогу… Она не испытывала желания никогда в жизни, короткой или длинной эта жизнь окажется, снова рассматривать те кучи полусгоревшего или промокшего мусора в том месте, где останавливались люди; видеть импровизированные сидения, покрытые надписями, рисунками и вырезанными инициалами.

Но поворот направо, в неизвестное, и последующее путешествие по мшистой поверхности – это было бы уже чересчур; Ноэль решила, что нового опыта ей и без того хватит надолго. Поляна могла показаться ей сравнительно неинтересной, но даже в пригородном лесу прогулка в темноте может стать неожиданно опасной, как нередко повторял бедный Мелвин. Ноэль искренне верила, что Мелвин в подобных случаях зачастую был совершенно прав.

В самом деле, размышляя таким образом, Ноэль почти пересекла густой; на сей раз казалось куда менее вероятным, что там прячутся пиявки и пресноводные скорпионы – зато можно было поверить, что болото, скрытое под мхом, поистине бездонно. Может, Джон Морли-Вингфилд просто провалился вниз в особенно топком месте?

К тому времени она уже пробиралась через кусты, которые стали почти узнаваемыми. И теперь шум дождя стал достаточно громким, чтобы заглушить слабый гул и стук сверхурочной работы.

Ноэль не могла сдержать крик. Шиповник прямо перед ней был все еще забрызган и пропитан кровью; в точности как тогда, когда она в последний раз его видела. Недели и месяцы дождя словно бы не имели ни малейшего значения.

Вверх по склону, прочь от гниющего мусора, вниз по более ровному склону, мимо белых берез – Ноэль мчалась прочь, прикрывая глаза и мечтая избавиться от тяжелых туфель. Она очень удивилась, обнаружив свой дом на прежнем месте.

*

Но она не вошла в дом: отчасти потому, что там вскорости мог появиться и мужчина; отчасти потому, что, в конце концов, там до сих пор мог быть Мелвин (предполагалось, что мертвым требуется сорок дней, чтобы покинуть свое прежнее обиталище); а отчасти, возможно, и по более сложными причинам.

Вместо этого Ноэль пошла к дому Кей Штайнер. Хотя она и устала после тяжелой пробежки вверх и вниз по склонам холмов, шла она все-таки быстро и легко. Но, конечно, теперь уже слишком темно – и наверное, соседи не могут по-прежнему следить за ней, отвлекаясь от телевизоров?

— Я передумала. Могу я остаться на ночь? Пожалуйста…

— Конечно, можешь, дорогая. Я всегда думала, что так будет лучше. Я очень не хотела оставлять тебя в том мрачном доме.

— Да, это был мрачный дом, не так ли?

Кей Штайнер посмотрела на Ноэль.

— Ну, — рискнула, — учитывая все обстоятельства…

— Нет. Дело не только в этом.

— В самом деле? В таком случае тебе лучше переехать сюда, пока Франклин не вернется.

— Ладно. А ты любишь Франклина?

— Конечно, я люблю Франклина. Не задавай таких глупых вопросов. Теперь снимай свои башмаки и мокрую одежду. Эти умные макинтоши всегда пропускают воду, верно? Я подберу тебе какую-нибудь одежду, если хочешь. У нас с тобой один размер. Возможно, надо тебе сказать, Джудит немного лихорадит. Я думаю, все потому, что она так не хотела сюда идти. Она отказывалась от еды и питья, и еще она плакала. Но, конечно, не о чем беспокоиться. Я найду тебе термометр, чтобы ты сама могла измерить ей температуру ночью.

*

Ноэль вошла в столовую в одежде Кей, не такой вычурной, чем ее собственная, но никак не менее дорогой и не менее модной.

Кей красиво сервировала стол и зажгла розовые свечи; все выглядело так, будто это был особый случай. Кей была поглощена работой в кухне. Почти все было завалено съестными припасами и разными кухонными принадлежностями. Кей надела передник с символикой British Airways. Открытая поваренная книга «Бритиш Лей» лежала рядом.

— Не вижу причин, почему бы нам не приготовить все самое лучшее, — мягко заметила Кей. — Рада, что тебе нравится этот свитер. Это мой любимый. Мне он достался при очень романтических обстоятельствах.

Они осушили несколько бокалов шерри и опустошили бутылку вина. Франклин Штайнер был членом винного клуба, связанного с известной фирмой, которая тщательно подбирала ассортимент: никаких дорогих марок и никакой дешевки.

— Давай выпьем кофе в зале, — наконец сказала Кей.

— Скажи мне, — спросила Ноэль, когда Кей наполняла две чашки. – У тебя когда-нибудь был любовник? С тех пор как ты вышла замуж за Франклина, я имею в виду.

— Да, — ответила Кей. – Было, как говорится, несколько. Тебе молоко нужно?

— Не надо молока, — сказала Ноэль. — Но можешь положить ложку сахара.

— Знаешь, тебе не надо… — сказала Кей, но нежно, понимающе.

— Я знаю, что не надо, — ответила Ноэль.

Кей передала ей чашку. Весь сервиз Франклин купил где-то на аукционе, поддавшись случайному порыву.

— А это имеет какое-то значение? — спросила Ноэль.

— Для чего, дорогая?

— Ну… для твоих чувств к Франклину. Для твоего брака.

— Определенно, никакого значения. Как же ты серьезна!

— Да, — подтвердила Ноэль. — Думаю, что я серьезна.

— Бывает всякое… — туманно заметила Кей.

Ноэль начала помешивать кофе.

— Ты когда-нибудь встречала человека, который называет себя Джон Морли-Вингфилд?

— Если ты об одном из них, ответ отрицательный. У моих таких имен не бывало.

— Он, возможно, живет по соседству, — сказала Ноэль. — Но ты никогда о нем не слышала?

— Никогда, — ответила Кей. — И я не верю, что ты о нем слышала. Ты его только что выдумала.

*

Надев розовую ночную рубашку Кей, Ноэль лежала без сна в одной из постелей в доме Кей. Поскольку у Кей не было детей, в доме имелось целых четыре гостевых комнаты; и поскольку Кей была Кей, все четыре всегда оставались доступными. В подобных случаях большего и желать нельзя…

Дверь медленно открылась. В потоке света, лившегося из коридора, Ноэль увидела взъерошенные волосы Эгни.

— Мамочка…

— Что такое, дорогой?

— А кто был тот мужчина, с которым ты гуляла, когда я пришел? Это был папочка?

Конечно, почти полная темнота стала для Ноэль спасительной.

— Конечно, это был не папочка, Эгни. Это был кто-то совсем другой. Но как ты его разглядел?

— Миссис Штайнер устроила шум из-за Джудит, мне все надоело и я просто сбежал домой. Кто был этот мужчина, мамочка?

— Это был друг папочки, который не мог раньше приехать. В жизни всегда есть такие люди. На них никогда нельзя сердиться.

— Мама, ты собираешься за него замуж?

— Я так не думаю, Эгни. Я не собираюсь ни за кого замуж в ближайшее время. Ни за кого, кроме тебя.

— Правда, мамочка? Почему ты ходила с ним на прогулку, если он был только другом папочки?

— Он хотел меня развлечь. Это было очень мило с его стороны. Знаешь, у меня был трудный день, Эгни.

— Это и правда все, мамочка?

— Истинная правда, Эгни. Теперь ложись ненадолго ко мне в кровать, и мы больше ни слова об этом не скажем, даже думать не будем.

Эгни обнял ее, плотно прижавшись к груди; и мир и покой воцарились до следующего утра.

 

Опубликован в авторском сборнике Intrusions (1980). Вошел в антологию Weird Tales 4 (1983, ред. Лин Картер)
Перевод А. Сорочана

[1] Игра слова. Harrow(англ.) – борона.

 Это занимательное интервью было напечатано в журнале Fantastic в 1977 году. Здесь Картер сообщает много интересного о серии фэнтези издательства "Баллантайн", о своем отношении к классикам жанра, о собственном творчестве, включая ненаписанный эпос "Хмириум"; а еще писатель дает оценки собратьям по перу - как вы увидите, суждения довольно резкие... Интервью позволяет понять, почему столь же резкие суждения о Картере появились, к примеру, в книге М. Муркока Wizardry and Wild Romance. В общем, для всех, интересующихся историей фэнтези, чтение небесполезное.

— Расскажите, с чего началась ваша редакторская деятельность?

Я писал книгу о Толкине, и мой агент предложил ее «Баллантайну», а чтобы добавить книге объема, я решил развить тезис о том, что «Властелин колец» не первый и не единственный великий роман фэнтези, повествующий о героическом поиске; я хотел рассмотреть и другие подобные романы. Мой энтузиазм насчет других образцов жанра нашел отклик, потому что издатели из «Баллантайна» вскорости пригласили меня и заговорили о том, что хотели бы напечатать некоторые из этих книг; они собирались предложить тем же читателям другие вещи, о которых люди ничего не знали. Издатели сделали мне предложение, и я согласился.

— С чего вы начали, когда внезапно обнаружили, что можете отредактировать и переиздать величайшие произведения фэнтези?

Надо сказать, что я уже не могу делать ничего подобного — с тех пор как серия прекратилась. Когда я располагал такой возможностью, когда серия только начиналась… я почувствовал нечто вроде эйфории, головокружения, которое вы можете представить сами. Я мог вновь открыть и перепечатать практически все, поскольку был экспертом; а издатели оставались только энтузиастами. И я подумал о Кэйбелле, Дансени, Уильяме Моррисе, Джордже Макдональде; первоначальный список книг для переиздания состоял примерно из шестнадцати названий. С тех пор на протяжении месяцев и лет я держал при себе список книг, к которому постоянно возвращался; я перечитывал, размышлял, спрашивал у людей совета — и в конце концов у меня оказался список из нескольких сотен книг. Я никогда не сумел бы опубликовать их все, но значительная часть все же попала в печать.

— Как вы справились с проблемами, возникающими при публикации объемных романов писателей, которые зачастую были неведомы публике?

Издатели чувствовали: если они сумеют объяснить читателям, что были разные вещи вроде «Властелина колец», то аудитория, состоящая из всех этих миллионов ребят в колледжах, непременно их скупит; достаточно только сказать: «Это похоже на Толкина». Конечно, издатели поняли, что это неправда; читатели любили Толкина (А) очень сильно, а кого-то другого (Б) совсем не так сильно; в итоге издатели оформляли книги так, чтобы они напоминали людям о «Властелине колец». Поначалу, в первые годы существования серии, я выбирал произведения, которые были ближе прочих к героическим квестам, к воображаемому миру романа Толкина. А потом я стал излишне самоуверенным и обратился к таким вещам, как затерянные расы, мифологические романы — и зашёл еще дальше…

— Что вы имеете в виду, говоря «еще дальше»?

Вот «Потерянный континент» Катклиффа Хайна — роман о древней Атлантиде, и он относится скорее к поджанру романов об Атлантиде, а не к жанру приключений в воображаемом мире, как «Колодец у края мира», «Змей Уроборос» и сам «Властелин колец». Это хорошая книга, но она мало похожа на сочинение Толкина.

Продажи напрямую зависели от того, насколько книга похожа на Толкина. Моррис, к примеру, продавался превосходно и до сих пор допечатывается — уже было несколько тиражей; а другие книги продавались не так хорошо. Например, «Халед» Ф. Мариона Кроуфорда — фантазия в стиле «Тысячи и одной ночи», очень далекая от Толкина. Это был просто хороший роман фэнтези, и продавался он отвратительно. Разошлось всего 16 тысяч экземпляров.

— Почему, с вашей точки зрения, людям понадобилось столько времени, чтобы обнаружить эти книги? К примеру, я встречал студентов колледжей, которые с невероятным энтузиазмом говорили об Уильяме Моррисе. Они — не фэны, они просто нашли книги в мягких обложках или взяли их в библиотеках. Почему таких людей мало?

Пока я не переиздал Морриса, его книги было исключительно трудно отыскать, потому что издания его романов в твердых переплетах появились в Америке примерно в 1899-1901 годах, а потом последовал перерыв в три четверти века; книги за это время истрепались, отправились в макулатуру, их даже в букинистических магазинах не осталось. Вдобавок многие читатели живут не в крупных городах, где есть много букинистических магазинов. Прокатитесь по Канзасу, положим — уверен, вы в целом штате ни единой букинистической лавочки не сыщете. В Канзасе можно было купить только новые книги или издания в мягких обложках. Если читатель углубится в историю английской литературы, он может узнать имена этих авторов, но чтобы добраться до подержанных книг, ему придется приложить множество усилий — писать письма, рассылать заказы, подписываться на каталоги или путешествовать в большие города. Вам нужно жить в Нью-Йорке, Сан-Франциско, Филадельфии, может, в Чикаго или в окрестностях — тогда вы сможете покупать какие-то подержанные книги, кроме «Истории доктора Уоссла» и «Незваных», недавних бестселлеров в твердых переплетах, которые всегда доступны и продаются на каждом углу. Мне повезло — я родился во Флориде, в городе, где располагался самый крупный в штате букинистический магазин, может, самый крупный магазин на Юге. И уже в раннем детстве я получил доступ в мир книг, который открывался только жителям Нью-Йорка. Я намного опередил своих сверстников и коллег.

— Возможно, следует отметить, что книги не возвращаются к читателям, потому что о них никто не знает, и о них никто не знает, потому что они не возвращены читателям. Когда появилась ваша серия, я узнал, кто такой Кэйбелл.

Скажем, кто-то приходит к издателю, желая возродить интерес к Джеймсу Брэнчу Кэйбеллу. Издатель сверится с главным справочником — «Книги в печати». В печати остается лишь одна книга Кэйбелла, самая знаменитая, а издатели напоминают стадо овец, как и продюсеры фильмов: «Ну, если никто этим не занимается, значит, это не очень хорошо. Если бы это было хорошо, все прочие парни уже взялись бы за это». Им нужно только одно — узнать, что делают все остальные. Редко появляется новатор, который говорит: «Это хорошо само по себе, и мы возьмемся за это и сделаем; я верю в успех — давайте издадим книгу».

Вот здесь и произошло кое-что новое. В случае с «Баллантайн букс»… Мистер и миссис Баллантайн — любители научной фантастики и фэнтези. Миссис Баллантайн особенно любит фэнтези. Она читала эти книги, когда они попадали ей в руки, и ей нравилось то, что она читала, но она деловая женщина, директор компании — она не могла просто заняться этим и раскапывать разные редкости. Но мой энтузиазм вызвал энтузиазм и у нее. Я оказался «в деле». Я уже встал на путь фэнтези. А если б я пришел к любому другому издателю — то не пробрался бы дальше секретаря.

— Вам помогло то, что некоторые из перечисленных писателей по крайней мере в определенный период были ключевыми литературными фигурами?

Ну, это определенно не повредило. В своих предисловиях я пытался рассказать, кем были эти писатели и почему они так важны; обычно я упоминал, что автор был членом того же клуба, что и Роберт Льюис Стивенсон, или обменивался письмами с Редьярдом Киплингом и так далее. И я по возможности подчеркивал значение писателя, если мог найти, что о нем говорили другие авторы, репортеры или критики. Все это полезно, если автор почти никому не известен, и когда мне удавалось объяснить, что он интересен и важен, то мне казалось: теперь другие люди могут дать ему шанс.

— Как вы можете объяснить тот факт, что авторы вроде Дансени или Кэйбелла в свое время были широко известны и даже популярны, а теперь даже многие ученые не знают их имен?

Дансени был лучше известен как драматург, а известным драматургом он стал потому, что принадлежал к числу авторов, сотрудничавших со знаменитым театром «Эбби» в Дублине; там ставились пьесы Йейтса, Синджа, леди Грегори и многих авторов, стиль которых, «кельтские сумерки» или «ирландский ренессанс», вызвал настоящую бурю во всем мире. Это было нечто новое. Но те дни давно миновали. Кэйбелл был значительной фигурой в 1920-х, потому что люди боролись с запретами эры «сухого закона», боролись с консерватизмом, с анти-интеллектуальным ступором, в который погрузилась страна, и Кэйбелл был одним из свободных интеллектуалов, которые бросились в бой. Он потешался над флагом, домом, Богом, матерью, Библией и яблочным пирогом. И многих читателей это возбуждало и волновало; его книги вызывали отклик. Он нарушал запреты достаточно часто и достаточно решительно, и об этом писали в новостях, но его дни миновали, потому что все в Америке стали такими же вольными и зубастыми, как он. И он больше ничего не мог им предложить, ничем не мог их шокировать. Да, предложить ему было нечего — эротическое волнение в его книгах сегодня кажется таким пресным, что их можно изучать в младших классах, и никто и бровью не поведет, разве что на западе Теннесси. Но он был прежде всего стилистом и изобретателем сюжетов. Мало сыщется людей, которые читали его книги, обращая внимания только на стиль — этих читателей слишком мало, чтобы писатель заработал на хлеб. Кэйбелл стал знаменитым и даже сенсационным автором, потому что люди думали, что его книги безнравственны. А люди, которые восхищались Кэйбеллом, ценили не его безнравственность, а его стиль, но увы — таких людей всегда слишком мало.

— Сейчас, с вашей точки зрения, его читают и ценят за его стиль или за содержание?

Думаю, что запомнили его прежде всего как стилиста. Я восторгаюсь его стилем. Мне он нравится и как рассказчик, как обычный сочинитель; мне нравится, как работает его ум. Многие люди вообще не могут читать Кэйбелла. Они считают его скучным, многословным и немного напыщенным, и то же самое касается  Дансени, которого я считаю в основном стилистом, а не рассказчиком, потому что только особый стиль позволил ему создать множество рассказов, в которых на самом деле нет сюжета; они — только виньетки, наброски, но у многих читателей вкус слишком слаб и неразвит.

Им нравится крепкое, яркое чтиво. В этом нет ничего дурного, но есть и другие вещи, помимо хорошего сюжета. Есть символы, есть характеры, есть стиль, есть смысл самой истории. Вот истинное творчество, и оно зависит от множества других факторов, но у большинства людей, как я сказал, вкус остается дурным. Они интересуются только списками бестселлеров и сенсационными романами.

— Когда вы заговорили о чистом стиле в фэнтези, я кое о чем вспомнил. Я очень странно отреагировал на книги Дансени. Я довольно много его книг прочитал, включая и те, которые не перепечатывались, и некоторые показались мне неудовлетворительными, хотя его стиль по-прежнему был безукоризненным. И я пришел к убеждению, что есть у него что-то помимо стиля. Полагаю, это быстрота и ловкость выдумки, которой некоторым рассказам недостает.

В случае Дансени — да. В случае Кэйбелла — это чистый стиль; я прочел все его романы и рассказы и в разной степени наслаждался всем прочитанным. Мне понравилось, как этот человек обращается с английским языком. Он мог писать обо всем — и писал; я читал его книгу «Сент-Джонз», которая посвящена реке. (Смеется) А у Дансени кристальный, прозрачный стиль. Он не навязчив. Это очень сдержанный стиль. Неспешный стиль. Здесь нет места чрезмерной усложненности, риторике и словесным орнаментам. Это чистый струящийся поток. Когда он отступает от того, что ему удается лучше всего, от коротких рассказов в жанре фэнтези, когда он обращается к романам о повседневной жизни в Ирландии — там мало что может меня заинтересовать, хотя и прочел эти книги. Меня не так сильно интересует Ирландия. В этом различие между Кэйбеллом и Дансени; один — прежде всего стиль, второй — содержание.

— Мне кажется, Дансени воплощает это содержание в ярких нездешних образах…

Изобретение, как вы говорите. Он был величайшим мастером чистейшего изобретения, и его воображение постоянно работало. Столько всего тратилось попусту… Чудесные идеи и скопления идей. Как и Джек Вэнс, он втискивал их в рассказы на три тысячи слов, а ведь из подобных вещей кто-то другой непременно создал бы роман. А когда отказываешься от воображаемых созданий и обращаешься к простому описанию жизни, к повседневной жизни в Ирландии или где-то еще — уже нельзя использовать этот величайший талант, и чтение становится менее интересным. Хотя читать все же стоит — иногда встречаются фразы и обороты, которые просто зачаровывают.

— Один роман Дансени назвал «Проклятие колдуньи»; он попытался создать ощущение фэнтези, как будто нечто фантастическое скрыто под покровом обычной жизни. Думаю, это его лучшая книга. Вы ее читали?

Да, я читал ее, думая, что в любой момент он может унести нас в сумеречную зону или на границу Эльфландии, и этого не случилось. Однако было достаточно близко… В «Благословении Пана» есть фантастический элемент, и роман приближается к фантастике. Все настроение и атмосфера насыщены фантазией, но можно сказать, что плод фэнтези так и не созревает…

— Можем ли мы сделать из этого вывод, как создать фэнтези?

Что ж, нужно понять, что тебе удается лучше всего и придерживаться этого, но данный секрет относится не только к фэнтези, но и ко всему на свете. Например, очевидно, что сэру Джеймсу М. Барри лучше всего удался «Питер Пэн», потому что все остальные его сочинения устарели, как классика абиссинской литературы. К несчастью, он написал только две книги о Питере Пэне. А.А. Милн писал все — от пьес и детективов до «Вини Пуха», но напоминает о нем только «Винни Пух». Если бы у него было побольше ума, он бы просто продолжал писать о Винни Пухе до конца дней. То же самое и с Дойлом. Величайшим созданием Дойла был Шерлок Холмс, который его вскорости измучил, и Дойл отчаянно пытался прикончить Холмса, отделаться от него и заняться чем-то другим — вроде помпезных, нечитабельных исторических романов, которые он полагал делом своей жизни. Но единственное, чего люди хотели от него и чего до сих пор хотят — конечно, Шерлок Холмс. Некоторые писатели — сами себе худшие редакторы.

— Разве нет вероятности, что изначальное вдохновение будет исчерпано и произведения станут вымученными?

Ну, это зависит от изначального вдохновения. В некоторых случаях так и происходит. Все доступные варианты подходят к концу. Работая над романами, я предпочитаю трилогии или тетралогии; стандартный воображаемый мир я могу описать в четырех или пяти книгах — и на этом все. Конечно, я в самом начале могу придти к выводу, что мир будет настолько сложным и интересным, и я буду его описывать вечно; но большинство авторов исчерпывают запасы воображаемых творений и возможности развития характера. Посмотрите на героев вроде Шерлока Холмса. Изобретательности воображения здесь нет. Одно и то же — снова и снова. Людей зачаровывает то, как действует его разум, как Холмс занимается дедукцией. Дело ведь не в сложности сюжетов; некоторые из них, понимаете ли, просто настоящее жульничество. Улик не хватает и так далее.

— А что происходит с художественной цельностью?

Полагаю, эта цельность — в глазах смотрящего. В истории литературы найдется мало писателей, которые были настолько богаты, что могли не беспокоиться о средствах к существованию. Чаще всего писатели лучше работают на полный желудок, несмотря на легенды о Китсе и Чаттертоне, и почти все писатели довольны и счастливы, если их труды хорошо оплачиваются, если они застрахованы от волнений о том, где достать денег на оплату жилья. А если писатель слишком беден и измучен, то ему приходится писать книги, думая только об их продаже, а это убивает писателя, настоящего писателя.

Но чаще всего писатель оказывается между этими двумя крайностями. Многие пишут, чтобы зарабатывать на жизнь, но им повезло, они могут писать в том жанре или в том стиле, который их интересует. Некоторые писатели просто любят сам процесс письма, как, например, Айзек Азимов. Азимов напишет вам что угодно: детскую книжку, справочник по палеонтологии, НФ-рассказ, киносценарий — его просто зачаровывает процесс. То же относится и к Дансени, который мог писать обо всем — и писал что угодно, от детективов до стихов, переводов, эссе, статей, критических заметок, рецензий, автобиографий. Понимаете, он любил писать.

— Вы не думаете, что писателю, если он хочет избежать «продажности» в литературе, следует зарабатывать деньги журналистикой или чем-то подобным?

Нет. Я советую любому начинающему писателю найти хорошую работу. Найдите себе хорошую работу в офисе, заполняйте документы или печатайте письма. Сам я много лет работал в рекламном агентстве. Это позволяет оплачивать счета. Потом по выходным, вечерами и так далее — пишите что хотите и пытайтесь продавать свои работы. И как это случилось со мной и со многими другими, в какой-то момент писатель внезапно обнаруживает, что зарабатывает своими сочинениями по выходным больше, чем в офисе за неделю. В этот момент он сможет набраться храбрости и расстаться со своей работой. Иногда понадобится много лет, чтобы набраться храбрости. Вот Джим Блиш. Он работал в отделе связей с общественностью лет до пятидесяти — и наконец решил все бросить. Он уволился и стал зарабатывать на жизнь только литературой. Так что повторяю: найдите хорошую работу, чтобы чувствовать себя спокойно и не тревожиться о том, где взять денег. И пишите то, что вы на самом деле хотите писать, и не думайте о продажах, потому что сначала вам нужно полюбить творчество, процесс письма. И если вы будете беспокоиться о том, купит ли ваше произведение Фред Пол — тогда вы станете думать о предполагаемых вкусах Фреда Пола, а не о том, чего вы хотите добиться в литературе. А я думаю — это дурно, это дурная привычка. В некоторых случаях писатель просто станет некоммерческим сочинителем этюдов и маленьких набросков и никогда не будет этим зарабатывать на жизнь. Но по крайней мере он получит удовольствие, создавая эти вещи. Не слишком беспокойтесь о том, чтобы стать профессионалом. Пусть профессионализм появится сам собой. Так и произойдет. Не ищите профессионального признания. Не думайте, что это легкий способ зарабатывать на жизнь — значит, нужно писать и писать порезвее. Именно это случилось с Робертом Сильвербергом. Я буду писать быстро. Буду писать, что они хотят. Мне все равно, я хитрее их и так далее. Много лет спустя, когда вы получите много бабок, а потом попробуете написать, что вам хочется — вы обнаружите, что вообще ничего писать не хотите.

— Но Сильверберг как-то с этим справился.

Не думаю; хотя некоторым это удалось.

— Он же изменился и стал крупным писателем, а не халтурщиком из «Зифф-Дэвис».

Я не думаю, что он крупный писатель. Я ничего дурного говорить о нем не хочу, но он в самом начале выбрал неверный путь.

— А сейчас вы полностью удовлетворены тем, что делаете, следуя своему собственному совету?

Я хотел бы писать лучше, чем пишу сейчас, я хотел бы постоянно учиться и развиваться. Мне нравится, что у меня получилось, и я пишу вещи, которые мне нравится писать — потому что такие вещи мне нравится читать. Но есть и другие книги, которые мне нравится читать, но они выходят за пределы моих писательских возможностей. Мне хотелось бы написать что-то с иронией, изяществом и изысканностью Кэйбелла. Мне хотелось бы создать чистую безудержную фантазию в манере Эддисона, и мне хотелось бы создавать такие легкие и интересные характеры, которые создает Фриц Лейбер. Конечно, это не в моих силах. Но истории, которые я сочиняю, за несколькими исключениями — как раз те самые, которые мне хотелось бы сочинить. Я абсолютно счастлив. Есть несколько книг, которые мне хотелось бы написать и для которых я пока не нашел издателя. Мне хотелось бы заняться фэнтези для детей, но туда я пока не пробился. Нет, я не чувствую, будто я продаюсь. Если бы я продался — то писал бы научную фантастику. А сейчас я пишу НФ-романы изредка, когда мне хочется, и меня никто не заставляет. Я могу посвящать большую часть времени сочинению фэнтези и могу этим прилично зарабатывать. Я счастлив.

— По мнению некоторых читателей, есть авторы, которые пишут слишком быстро — например, Майк Муркок.

Нет, не думаю, что он пишет слишком быстро. Он довольно часто выпускает новые книги, но в его случае проблема в другом — он на самом деле не слишком высоко ценит героическую фэнтези. Однако издатели требуют от него именно фэнтези. Он изо всех сил старается писать свою фантастику «новой волны» — и никто не хочет ее покупать, издавать и читать. И ему приходится писать фэнтези, и он неохотно этим занимается, непрерывно ворча. Я люблю то, что я делаю. Неважно, как к моим историям относятся другие — мне нравится то, что я пишу; я с ума схожу от этого, и я трачу как можно больше времени на создание воображаемого мира. А он просто хочет поскорее отделаться от книги.

— Я недавно читал его роман «Бык и копье» и думал: «Это прекрасно. Вот на что был бы похож «Властелин колец», написанный за три недели».

«Властелин колец» — любимое детище, мечта человека, поистине дело всей жизни. И конечно, работая над «Властелином колец», Толкин не думал о том, как найдет издателя и сколько баксов срубит. Его это вообще не интересовало. У него была хорошая работа. Он был профессором в Оксфорде. А Муркок зарабатывает на жизнь своим пером и ему приходится добывать деньги где угодно. И к несчастью для него, он никак не может писать те вещи, которые ему в самом деле хочется писать. Мне нравится его героическая фэнтези, но мне она нравится не так сильно, как мне бы хотелось; и мне совсем не нравятся мрачные, темные ноты в его книгах. Некоторая доля тьмы в фэнтези и в приключенческой литературе необходима, но должен быть юмор, должна быть ирония, и свет, и радость, которой в его героической фэнтези нет вовсе — и мне всего этого не хватает. Это серьезный недостаток.

— Вы не считаете, что в своих собственных работах ограничены во времени, которое по коммерческим причинам можете потратить на одну книгу? Может ли многотомный сериал стать любимым творением?

Я пишу многотомный роман, который считаю любимым детищем.

К несчастью, я не могу найти достаточно времени, чтобы заняться им так, как мне бы хотелось, хотя я пытаюсь выкроить время в промежутках между романами, которые пишу по контракту. Книга называется «Хмириум», и я полагаю, что каждый год трачу на нее куда меньше, чем следовало бы. И это меня беспокоит. Я взялся за очень большое, просто огромное дело. Просто написать роман, который кажется любимым детищем — это не проблема, и я делал подобное много раз. Но такое громадное сочинение — труд всей жизни, и мне хотелось бы его исполнить. Если бы Голливуд подмигнул мне и выдал сразу несколько десятков тысяч — тогда я бы сказал: «На шесть месяцев сажусь за работу над «Хмириумом»»! Конечно, этого никогда не случится. Можно найти неделю или несколько свободных дней, но потом приходится снова браться за работу над романом для «Даблдэй». Но за исключением этого единственного дела, я могу посвящать сколько угодно времени всему, что я пишу; я — сам себе начальник. Очень много времени у меня отняла только нехудожественная книга, со всем остальным я управляюсь быстро.

— Иногда тому или иному автору хочется создать по-настоящему крупное произведение. Хороший пример — Джон Браннер и «Всем стоять на Занзибаре».

Это случается очень редко. Я порой думаю: как жаль, что не хватает миллионеров-филантропов, которые были бы поклонниками фэнтези. Я представляю многочисленных голодных авторов, страдающих от писательских блоков и нуждающихся в заботе и поддержке. Лично я знаю о двух проектах (помимо моего «Хмириума»), которым требуется финансовая поддержка. Люди хотят написать эти книги, но знают, что не смогут их продать, а писать придется долго — и они не могут себе этого позволить. Такое проект есть у Аврама Дэвидсона.

— Насколько я понимаю, в случае с романом «Всем стоять на Занзибаре» спонсоры знали, что книга будет продаваться, и были уверены, что получат свои деньги обратно.

Все, что пишет Браннер, несомненно будет продаваться. Он весьма уважаемый писатель.

— Как вы думаете, кто-нибудь поддержал бы ваш проект «Хмириум», зная, что книга будет продаваться?

Деньги, конечно, можно было бы получить, потратившись на рекламу; это должно быть издание в твердом переплете и в нескольких томах. Для таких вещей нужна большая рекламная компания, рецензии в книжном обозрении «Таймс». Ну, знаете: «Такого не бывало со времен Толкина…» — тогда начнется шум. Продажи… я не знаю. Кто мог подумать, что «Обитатели холмов» станут бестселлером? Кто думал, что Толкина будут допечатывать по четырнадцать раз в год? Предсказать ничего нельзя. Я искренне надеюсь… но это некоммерческая книга. Я не стремлюсь к коммерческому результату, я просто воплощаю свои литературные амбиции. И если мне захочется посреди эпизода вставить монолог на сорок тысяч слов об астрологической системе вымышленного мира — я просто это сделаю. Я не думал о коммерческих условностях. Я доверился своим литературным инстинктам. Когда я становлюсь многословным и сюжет развивается медленно — тогда, кажется, мне удаются интересные характеры. На нынешнем этапе планирования у меня, кажется, три тысячи одиннадцать персонажей. Да, три тысячи одиннадцать.

— И кто из них…

Это основные действующие лица.

— Три тысячи основных действующих лиц? Каким же будет роман. Вы пишете «Британскую энциклопедию» фэнтези?

Действие романа охватит около тысячи лет.

— Своего рода серия коротких романов?

Это серия всего, включая биографические очерки, исторические монографии, романы, фольклор, легенды и мифы. Это мифологическая история воображаемого мира, и одной из главных империй данного мира; в ней рассказывается обо всех императорах и императрицах и так далее. Представьте, сколько важных действующих лиц в истории Рима, к примеру.

— А вы не думаете о том, чтобы выбрать из этого материала отдельные фрагменты, в том числе романного объема, и продать их?

Вероятно, это можно сделать — выпустить отдельные тома, каждый размером с роман. Например, весь первый том — история основателя империи, вся его жизнь. Очевидно, это сочинение романного объема, больше среднего романа в мягкой обложке, около ста тысяч слов, как я полагаю. Вторая книга может быть посвящена судьбам трех королей, правивших после него, до начала империи. После этого я не стал бы так беспокоиться о структуре. Я знаю, что в них будет, но не знаю, насколько объемным будет повествование. Можно выпустить много томов с отдельными названиями; «Властелин колец» — на самом деле одна большая книга, разделенная на три части, каждой из которых дано особое заглавие.

— Ваш проект напоминает фэнтезийную версию трилогии «Основание».

Нет, это больше похоже на Historia Regia Britanium или «Жизнь двенадцати цезарей» Светония — на что-то подобное. Это исторический труд, а не художественное произведение. Там будут сноски и планы сражений, фотографии произведений искусства и артефактов. По структуре похоже, скажем, на «Историю Египта» Брестига со всеми вклейками. Там были диалоги и все такое. Это литературное произведение, но прежде всего — история, изложенная в литературной форме. Объемное предисловие, посвященное этому особому жанру, войдет в «Хмириум».

— А вы не могли бы писать «исторические» романы, основываясь на этом материале?

Как я сказал, мне не хочется заниматься коммерческой. Это — любимое детище. Я хотел сделать что-то такое, чего никогда раньше не делали, и я не хочу снижать ценность своего труда, превращая его в серию романов. Я пишу циклы романов, но делаю это исключительно потому, что мне так хочется. Я даже не думаю о публикации своих сочинений. Это меня меньше всего заботит. Прежде всего меня беспокоит процесс их создания. Если я начну думать об издании, это ограничит мою фантазию. Я вот что могу сказать: если я, положим, захочу посвятить целую книгу фитотерапии и она окажется некоммерческой — я просто ее напишу. Если я начну думать о продаже, то весь проект превратится в очередной цикл романов, вроде тех, которые я уже написал. Может, стиль будет посложнее, но мне хочется совсем не этого. Нужно все или ничего, и если книга не выйдет при моей жизни — неважно.

— Сочинительство — это форма общения, и вам нужен читатель. Как вы сможете посвятить столько времени и усилий тому, что никто не прочтет? Почему не оставить все это просто в голове?

Ну, большая часть и так у меня в голове. Я сделал около тысячи страниц заметок, у меня есть рукописи, наброски, разные редакции и так далее, но большая часть — у меня в голове. Я постоянно обдумываю идеи. Совсем недавно я пришел к одному решению. У меня была проблема: как они будут передвигаться. Это же совершенно другой мир, у них нет лошадей. Конечно, достаточно сказать, что там есть оранжевые или красные лошади — но это самое простое решение. Сейчас я полагаю, что они передвигаются на своеобразных прирученных оленях, одомашненных четвероногих. Мы никогда не занимались их приручением — у нас есть лошади. Но если в мире нет лошадей, тогда нужно разводить оленей и так далее… И когда я хожу по улицам, совершаю покупки или читаю почту, часть моего разума занята решением тех или иных проблем — например, какие животные займут место белок. Но я не могу посвятить этому все свое время, нет. Это у меня в голове.

— До какой степени, с вашей точки зрения, фэнтезийный мир должен напоминать альтернативную версию Земли?

Зависит от самой истории, от того, какая это история, о чем она — история об интересных людях, история с интересным сюжетом или история, представляющая собой просто героический квест, путешествие к некой цели. Если речь идет о прогулке по миру, как во «Властелине колец», тогда сам мир гораздо важнее сюжета или героев, и если мир достаточно интересен — история хороша. Если история посвящена замечательной группе людей — тогда большую часть мира можно не описывать слишком подробно. Все зависит от истории. Меня как читателя всегда раздражает, если в полностью вымышленном мире, не в древней Атлантиде и не в далеком будущем, герои говорят о дубах, лошадях и белках. Это случается часто, и это меня бесит. Даже если подобное случается в книгах Фрица Лейбера.

Все нужно продумывать, нет причин отказываться от тщательной проработки деталей — ведь это чертовски занятно. Я выдумал десятки миров, и я восхитительно развлекался, это прекрасная игра.

— А разве Толкин не…

Нет, Толкин пишет о том, что происходит на Земле, перед последним ледниковым периодом или около того; у него есть лошади, белки и дубы. А мне нужно изобретать другие прелести. Мне приходится выдумывать новые профессии. Например, в средневековой Японии были уникальные профессии, ничего похожего не существовало в средневековой Европе. Вот такие изобретения… Но если сочиняешь остросюжетную историю, если работаешь над романом в жанре «меча-и-магии» — тебе все это не нужно. Герои должны как-то перемещаться, и ты говоришь, что они едут на лошадях. Все в порядке.

— Кажется, вы не пытаетесь рационализировать фэнтези вроде «Властелина колец» и утверждаете, что этот мир существовал до последнего ледникового периода. А не могло ли нечто подобное происходить вне времени и пространства?

Дело автора — убедить вас, что вымышленное повествование истинно, и он пытается убедить читателя, чтобы того заинтересовал все происходящее в книге. Мы все знаем, что история — это просто история. Люди не реальны, так с чего нам беспокоиться, что, черт побери, с ним случится? Почему мы не закрываем книгу на десятой странице? Мы хотим узнать, чем закончится история, но почему? Она же не реальна. И автор делает все возможное, чтобы его герои и его мир казались реальными и интересными, он старается, чтобы люди поступали так, как в реальности поступают люди. Поведение людей определяется некими мотивами. Персонаж не может просто сказать: «Я герой этой истории, поэтому я должен быть неуязвим и отважен». Люди ведь совсем другие. Героями становятся, а не рождаются. Парень попадает в опасное место, ему приходится сражаться и выпутываться. Или парня преследуют — ему нужно сбежать и выжить и так далее. Так появляются мотивы и, имея дело с воображаемым миром, нужно сделать мотивы как можно более реальными, потому что сам мир — воображаемый. А когда вы пишете исторический роман о древнем Риме, вы можете заранее предположить, что читателям многое известно о Риме, о том, на что он был похож. Они знают, на что похожа тога. И вам остается только сказать: «Он носил белую тогу». Не нужно никаких описаний. Но если вы выдумываете костюм и герой носит белый шмидлак, вам нужно как-то пояснить, понимаете, на что похожа эта одежда. Так в фэнтези появляются реалистические детали. Недостаточно сказать, что появляется дракон — вам придется описать дракона. например, я всегда полагал, что у драконов особый запах: мускусное зловоние змеиного гнезда, смешанное с серным дымом. И вам нужно описать характерный отвратительный запах дракона. Я подозреваю, что драконы, дыша огнем, постоянно рыгали и пускали газы. Недостаточно просто сказать: «Появился дракон» — опишите тварь, которой читатели никогда раньше не видели, потому что ее не существует.

— А Дансени как-то справлялся, сообщая, что появился дракон.

Дансени не писал романы. Дансени рассказывал легенды, а легенды окутаны туманом чужого мира. Однако Дансени знал, как нужно подчеркивать детали. Он сообщал: «Это прекрасный город» — и описывал одну деталь в облике города, позволяя одаренному читателю додумать все остальное. Он писал: «Крыши были из яшмы». И этого было вполне достаточно. Описывая монстра, он сообщает: «Мост, ведущий в город, был вырезан из одного бивня чудесного того-то и того-то». Ему не нужно описывать зверя, он оставляет это на долю вашего воображения. Если бы мост «Золотые ворота» был вырезан из одного бивня зверя — вы можете представить, как выглядел сам зверь. Если вы не такой хороший художник и не можете подобрать такую точную деталь — тогда приходится действовать по-другому, описывать все так, будто оно существует на самом деле. Дансени был гением. Гениев очень мало.

— Дэймон Найт сказал однажды: «Назовите кролика смерпом». В таком случае вы просто все копируете один к одному, и если в вашем мире есть кролики, вы называете их смерпами. Можно ли утверждать, что в фэнтези используется такой подход?

Я пытаюсь делать вот что… Не уверен, что слишком многие используют такой подход… Положим, нужно как-то заменить полевых мышей; у меня в поле мелкие грызуны, и у них большие уши, чувствительные к звукам, и они издают ультразвуковые сигналы, как летучие мыши. И я называю их «скри», но я не буду их называть полевыми мышами, однако они — мелкие, быстрые грызуны. Они похожи но полевых мышей, но они — другие. Я не копирую известных мифологических чудовищ, я изобретаю новых мифологических чудовищ. Мифологические чудовища состоят из многих элементов, знаете ли, а я выдумываю новые элементы. Например, у меня описан человекодракон с головой человека и телом дракона, но он двуногий. У него драконьи повадки, но человеческий разум. У нас есть кентавр, спереди — человек, сзади — конь. А как насчет ментавра? Спереди — конь, сзади — человек. Нужно изобретать, а не просто копировать.

— Вы пытались изобрести совершенно новую систему, не используя никаких элементов земных существ? Совершенно новую экологию, может быть?

Это уже научно-фантастический подход Хола Клемента; тогда нужно создавать планету, начиная с гравитации. Не до такой степени… Я изобретаю новые минералы, новые драгоценности, новые виды… разных тварей, вроде призраков, демонов, гоблинов и т.д. У меня есть и другие детали. Это довольно сложно. Я выдумываю и новые виды цветов. У меня есть летающие цветы, плавучие цветы — мне кажется, что это прекрасная идея, и нет причин, почему бы не могли существовать плавучие цветы. Это же мир, в котором люди, положим, не вполне похожи на нас. Они видят два цвета, которых не видим мы. У них есть три чувства, которых нет у нас, и у них есть рога. У всех млекопитающих на моей планете есть рога.

— Это в «Хмириуме»?

Да. Это же не просто роман — это мир. Хмириум — название империи. Мир называется Истрадорфа, что на языке той планеты означает «мать-земля». А если выдумывать что-то, выходящее за рамки жизни млекопитающих… это за пределами моих возможностей. Я обсуждал данную тему с некоторыми людьми, которые полагали, что может существовать роман «меча-и-колдовства», в котором герой — не человек, а положим, рептилия. В одном фэнзине даже появилась такая история — она осталась неоконченной. А начиналась она со сцены сражения; положим, Гурглакс, странствующий наемник, дракон, покрытый чешуей, убивает своего противника, садится, отрывает ногу убитого и пожирает ее, как и подобает динозавру. Понимаете, у него был хвост, а внешних половых органов не было. Не могло быть и речи об отношениях героя и героини — рептилии просто для этого не подходят. Тут нужны млекопитающие. Могло бы получиться интересно, но трудно представить, к чему это приведет. Хотел бы я увидеть, что из этого получится. Мне довольно трудно понять, как устроены рептилии. Мы мало знаем об их психологии и жизненном ритме. Нужно изрядно постараться, чтобы сделать рептилий достаточно разумными — холоднокровные существа лишены интеллекта. Каждую зиму они погружаются в спячку… Нет, полагаю, все это можно как-то решить. Конечно, у нас есть люди-кошки, но тут достаточно только меха… А рептилии, разумные рептилии, с цивилизацией и миром средневекового типа…Это было бы замечательно. Мне хотелось бы, чтобы какой-то одаренный писатель попытался решить подобную задачу.

— Необходима ли в фэнтези рационализация — если вы, к примеру, создаете разумное холоднокровное существо?

Полагаю, чем больше вы рационализируете свою фантазию — тем она лучше, сильнее и состоятельнее. Просто выдумывать — это совсем не так круто, а вот связать все воедино, не только сказав: «Теперь все в порядке, вот у нас средневековые арабы» — и добавив кафтаны и тюрбаны. Да, это совсем другое дело… Андре Нортон пытается создавать культуры, используя методы антропологии, собирая отдельные фрагменты и приводя их в рабочее состояние — у нее получается неплохо, но у рационализации должен быть какой-то предел. Очевидно, нужно ограничить силы волшебников, иначе ничто не сможет причинить им вреда или остановить их, и волшебники сразу завладеют миром. Так что нужно создать магическую систему, в которой есть встроенные ограничения. Если вы даете герою заколдованный меч, в нем должен быть некий изъян — иначе исход предречен, и герой в каждом бою будет непременно побеждать. Рационализация до некоторых пределов необходима. Но ее нужно уравновешивать и свободным воображением — просто вытаскивая из ниоткуда нечто, не получающее никаких объяснений. Понимаете, небольшие нюансы…

 Перевод А. Сорочана

 

В конце викторианской эпохи рассказы о привидениях стали достаточно стереотипными, и авторы (по большей части женщины) следовали стандарту, заданному еще во времена Диккенса. Однако любители хоррора обнаружили несколько весьма оригинальных сочинительниц и сочинителей, надолго забытых, но заслуживающих внимания.

В поисках таких текстов исследователи обращались к английскому журналу «Аргоси», который издавала миссис Элен Вуд. И здесь уместно рассказать об одном из самых популярных викторианских изданий и его создательнице.

Эллен Вуд (урожденная Прайс) появилась на свет в 1814 году в Ворчестере и до семи лет росла в доме бабушки и дедушки с отцовской стороны. В 1836 году она вышла замуж за Генри Вуда, владельца банковской и транспортной компании во Франции; живя в Дофине, Эллен начала время от времени публиковаться в «Новом ежемесячном журнале» и в «Бентлис»; писать, впрочем, она начала еще в юности. Ее муж разорился в 1856 году, и семья вернулась в Норвуд, в окрестности Лондона. Денег не хватало – и Эллен очень кстати выиграла в конкурсе на лучший «роман о страсти»; книга «Дэйнсбери-хауз» (1860) была написана за пару недель. После этого вышел самый известный роман миссис Вуд, «Ист Линн» (1861) – именно там героиня переодевается мужчиной, чтобы оказаться ближе к возлюбленному; эта книга удостоилась лестных отзывов, о ней почтительно упоминают многие авторы первой половины ХХ века. В течение следующих четырех лет вышло сразу двенадцать романов, среди них «Тайна жизни» (1862), «Освальд Крэй» (1864), «Проблемы миссис Халлибертон» (1862), «Ченнинги» (1862), «Дочери лорда Оукберна» (1864), «Тень Эшлидиата» (1863).

В 1866 умер муж Эллен. И в том же году Александр Стрэхэн продал писательнице журнал «Аргоси». Сумма сделки была скромной; дело в том, что незадолго до этого в «Аргоси» появился скандальный роман Чарльза Рида о двоеженстве, разразился скандал – и журнал, основанный в 1865, лишился многих подписчиков. Однако Эллен Вуд справилась с кризисом и издавала журнал до самой смерти (1887). В основном она заполняла страницы издания своими романами, статьями и рассказами; поздние ее книги сильно уступают «Ист Линн», но они тем не менее пользовались популярностью, особенно романы «Энн Херфорд» (1868), «В лабиринте» (1872), «Адам Грэнджер» (1876) и «Дом Холливелла» (посмертно, 1890)

Среди многочисленных произведений короткой формы были и истории о сверхъестественном – три повести и девять рассказов («Таинственный гость», «В лунном свете», «Реальность или обман?», «Странное происшествие»). Во многих романах миссис Вуд были вставные новеллы, также посвященные ужасному и необычному. Но в целом литературная продукция издательницы «Аргоси» была весьма традиционной: сентиментальные романы о страстях и тайнах прошлого, истории с «местным колоритом», повествования о знаменитостях и «звездах» высшего общества.

В журнале публиковались многие известные авторы — Джулия Кавано, Кристина Россетти, Сара Даудни, Энтони Троллоп, путешественник Арминий Вамбери и т.д. Но значительную часть материалов поставляла сама миссис Вуд, а также ее сын; журнал был полон иллюстраций (хотя и довольно однообразных); но успех его зависел прежде всего от усилий редактора. Под тем же названием в 1926-1974 гг. выходил журнал, в котором в основном перепечатывались рассказы и романы известных авторов; редактировала это издание Джоан Эйкен; новый «Аргоси» не имел никакого отношения к старому.

На страницах «Аргоси» выделялись рассказы Мэри Э. Пенн – это были динамичные истории о привидениях, о таинственных преступлениях и необычных происшествиях. Загадочной остается и личность писательницы. Ее произведения публиковались с 1876 по 1897 гг., помимо «Аргоси», она печаталась в «Сатердей ивнинг пост» и в «Темпл бар». Первые рассказы печатались без указания авторства и атрибутированы Пенн на основании позднейшего указателя викторианской периодики. В декабре 1876 в «Аргоси» появился ее первый рассказ «Рэйвенхолмская развилка». Эта история приписывается Пенн только на основании «стилистического сходства»; других указаний на ее авторство нет, однако сам рассказ заслуженно пользуется известностью и до сих пор включается в антологии. ...

Конечно, некоторые из них достаточно тривиальны по сюжетам и разработке темы, но есть и весьма оригинальные истории. «Рэйвенхолмская развилка» явно создана под влиянием «Сигнальщика» Диккенса, хотя сверхъестественная составляющая подчеркивается большим количеством необычных деталей; да и сама композиция рассказа кажется непривычной. Классическим стал и рассказ «В темноте»; задача автора – описание не визуальных, а звуковых впечатлений, и с этой задачей Мэри Пенн справляется превосходно, и соединение «детского» и «взрослого» взгляда реализовано интересно. Сходные приемы мы обнаруживаем и в «Арендаторе «Кедров»», только в основе противопоставление – не «детское» и «взрослое», а «артистическое» и «деловое», то, что воплощают соответственно Персиваль Уилфорд и Леони Лестель.

Любопытно, что далеко не всегда местом действия становится старинный английский дом; во многих рассказах Мэри Пенн события разворачиваются в Италии (Ницца, Тоскана и т.д.). В «Модели Десмонда» художественное «прошлое» и «современность» переплетаются, порождая особый эстетический эффект, который позднее можно обнаружить (конечно, в более ярком и мощном варианте) в рассказах Дафны Дюморье. История Лукреции Борджиа, конечно, увидена в рассказе сквозь призму викторианских представлений, но в целом автор обнаруживает превосходное знакомство с материалом.

Некоторые рассказы очень интересны с историко-литературной точки зрения. «Как Жоржетта пришла на свидание» — не только история о несчастной любви, но и своеобразное предвосхищение сюжета «Приключения двух англичанок в Версале» (истории о перемещении во времени и проникновении в иной мир). Понятно, что Версаль – замкнутая вселенная, но когда дворец постепенно превращается в музей, в литературе все чаще изображается ситуация перехода на фоне дворца и парка… В «Странной истории «нашей виллы»» экономические проблемы викторианской эпохи травестируются и приобретают совершенно новые смыслы; занятно сравнить рассуждения о стоимости аренды с аналогичными построениями в романах С. Кинга или в «Ужасе Эмитивилля».

Конечно, Мэри Пенн не стремится напугать читателей до белой горячки – викторианские читатели подобных «развлечений» попросту не понимали. Призраки предупреждают, сообщают, зовут на помощь – и не причиняют вреда невинным; и во всех рассказах мы видим прекрасно переданный фон и атмосферу викторианской эпохи.

И возникает вполне детективный вопрос: кто же это сделал? Конечно, можно догадаться, что автор – женщина. Однако никаких свидетельств о существовании Мэри Пенн не удалось обнаружить – с 1837 года сохранились все акты гражданской регистрации, но записей о Мэри Пенн в них нет. Очень интересно, что с января 1893 по март 1894 писательница подписывала свои произведения «М. Э. Стэнли Пенн». Можно было предположить, что речь идет о браке и двойной фамилии. Но и «Мэри Стэнли» ни в каких документах не упоминается…

В связи с этим возможны два предположения. Первое – Мэри Пенн родилась и умерла за пределами Англии, поэтому записей в архивах и нет. Второе – Мэри Пенн не существовало, и этот псевдоним, скорее всего, принадлежал Эллен Вуд.

В пользу второго предположения свидетельствует ряд косвенных доказательств.

Почти все рассказы Пенн опубликованы в журнале миссис Вуд, а также в филадельфийской «Сатердей ивнинг пост» (это единственное американское издание, с которым сотрудничала миссис Вуд – редактор газеты Чарльз Джейкобс Питерсон был братом американского издателя Эллен, Теофила Б. Петерсона). Эллен Вуд часто использовала псевдонимы, наиболее известны рассказы, опубликованные под именем «Джонни Ладлоу» с 1868 по 1897 гг. Этот псевдоним был раскрыт только после смерти миссис Вуд; «Ладлоу» писал о событиях, которые происходили на ее родине, в Ворчестершире; среди «его» рассказов также есть несколько историй о сверхъестественном. По экономическим и «светским» причинам Эллен использовала и другие мужские псевдонимы, например, «Лейтенант Дэвис».

Несмотря на то что миссис Вуд провела во Франции двадцать лет, в своих романах и рассказах она практически не обращалась к событиям этого периода; только в десяти рассказах упоминается Франция, и эти рассказы написаны, когда миссис Вуд еще жила в Дофине (хотя и во Франции она чаще писала об Англии и английских событиях). В нескольких рассказах описывается Гренобль (миссис Вуд подолгу жила в Швейцарии). После возвращения в Англию писательница упоминает о Франции лишь в паре эпизодов «Ист Линн» и «Освальда Крэя». Многие исследователи удивлялись тому, что французские годы как бы исчезли из памяти миссис Вуд и со страниц ее книг. Между тем из 27 рассказов Мэри Пенн десять посвящены Франции, еще три – Тоскане, два – Бельгии, один – Швейцарии. Кажется, автор очень хорошо знаком с континентальной Европой.

И даже то, что миссис Вуд умерла в 1887 году, а Мэри Пенн публиковалась до 1897 года, исследователей не смущает. Сын Эллен Вуд, Чарльз, редактировал «Аргоси» после смерти матери и до закрытия журнала в 1901 году. Он продолжал публиковать сочинения миссис Вуд, оставшиеся в архиве (многими из них сама писательница была крайне недовольна и поэтому не печатала при жизни). Ричард Дэлби вполне резонно предположил, что Чарльз Вуд, обнаружив неопубликованные тексты «Мэри Пенн», счел возможным также поместить их в журнале, которому, как всегда, не хватало качественных материалов.

Но предположение об авторстве миссис Вуд остается только предположением – причем мне оно кажется достаточно сомнительным. Попробую объяснить, почему…

Мэри Пенн публиковалась не только в «Аргоси», но и, например, в «Темпль бар», где у миссис Вуд связей и знакомств не было. Миссис Вуд никогда, насколько известно, не пользовалась женскими псевдонимами; она печаталась либо под своим именем, либо под мужскими псевдонимами, либо анонимно. Гипотеза об авторстве Эллен Вуд не позволяет объяснить смену фамилии Мэри Пенн в 1893-1894 гг. и не объясняет, почему миссис Вуд не писала о Франции почти 20 лет, с 1856 и до появления первых рассказов Пенн. Очень странным кажется и предполагаемое решение Чарльза Вуда публиковать новонайденные рассказы матери под псевдонимом, ведь публика с восторгом принимала «новые» сочинения миссис Вуд, а не сравнительно неизвестных писательниц, и для журнала такое решение было заведомо проигрышным. Никак не объясняется и перерыв в публикациях Мэри Пенн в 1888-1893 гг. Ведь Чарльз Вуд занимался делами журнала с 1887 года. Неужели в течение пяти лет он не разыскал в бумагах матери ни одного рассказа, подписанного псевдонимом?

Конечно, можно задать еще немало вопросов – они, скорее всего, останутся безответными. Однако помимо биографических доказательств авторства Эллен Вуд предлагаются еще и «стилистические». Можно говорить о сходстве отдельных пассажей, особенно зачинов и концовок, в текстах Вуд и Пенн. Но сходство довольно общее. У обеих писательниц найдутся одинаковые фразы: «Прошло три дня» (Пенн), «прошла неделя» (Вуд), «шли дни» (Пенн), «прошло три или четыре дня» (Вуд). Сходные формулы используются для описания погоды: «холодный сентябрьский вечер», «холодная весенняя ночь». Ричард Дэлби считает эти фразы необычными для поздней викторианской литературы – необычны они для историй о привидениях, а в беллетристике распространены были достаточно широко. Одно наблюдение кажется забавным. Чарльз Вуд написал биографию матери, в которой сказано, что Эллен считала французский климат очень тяжелым; подобные впечатления отражены в произведениях миссис Вуд; о чудовищной жаре на континенте пишет и Мэри Пенн – например, в «Модели Десмонда» и «Дочери владельца гостиницы».

Возможно, Мэри Пенн – действительно псевдоним некой писательницы, рассказы которой миссис Вуд редактировала; или это настоящее имя англичанки, проживавшей в Европе… Но это лишь предположения.

К сожалению, архив миссис Вуд не сохранился, и доказательств в пользу той или иной версии нам обнаружить, видимо, не удастся. Однако стоит заметить, что истории о привидениях, написанные миссис Вуд – стереотипная викторианская беллетристика, даже в названиях рассказов нет ничего эффектного и запоминающегося. А истории Мэри Пенн кажутся занимательными и сегодня.

 Один из самых известных самой загадочной писательницы конца викторианской эпохи. Кто скрывался под именем "Мэри Пенн" - так и осталось неизвестным. А среди ее рассказов - истории о преступлениях и семейных тайнах, рассказы об убийствах и призраках...

В ТЕМНОТЕ

Argosy, июнь 1885

 — Это самый странный, самый необъяснимый случай, с которым я когда-либо сталкивалась! Не скажу, что я суеверна, но я не могу не думать, что... — Этель не договорила фразу, задумчиво нахмурив брови и глядя в пустую чашку.

— Что такое? — спросил я, оторвавшись от статьи в «Таймс», посвященной финансам, и взглянув на хорошенькое озадаченное личико дочери. — Надеюсь, ничего сверхъестественного? Ты, случайно, не обнаружила, что среди достопримечательностей нашего нового дома наличествует призрак?

Новый дом, «Кедры», был довольно древней виллой на берегу реки между Ричмондом и Кью, которую я снял вместе с мебелью, в качестве летней резиденции, и куда мы только что переехали.

Позвольте мне, так сказать, в скобках, представиться читателю: я, Джон Дейзарт, вдовец, имеющий одного ребенка, — голубоглазую, светловолосую молодую леди, которая в настоящий момент сидела напротив меня за завтраком в то ясное июньское утро, и я уже много лет являюсь управляющим самой старой страховой компании в городе.

— Что же в нем таинственного? — повторил я, так как Этель не ответила.

Она подняла свои карие глаза и выразительно посмотрела на меня.

— Это действительно тайна, папа, и чем больше я думаю об этом, тем больше недоумеваю.

— В настоящее время я не знаю, что это может быть, — напомнил я ей.

— Что-то случилось прошлой ночью. Ты ведь знаешь, что рядом с моей спальней есть большой темный чулан, который можно использовать как ящик или кладовую?

— Я забыл об этом, но верю тебе на слово. Итак, Этель?

— Видишь ли, прошлой ночью мне не спалось, и прошло несколько часов, прежде чем я смогла заснуть. И когда я, наконец, уснула, мне приснился странный сон, в котором присутствовал этот чулан. Мне казалось, что, лежа в постели, я слышу внутри какой-то шум, словно кто-то стучит в дверь, и детский голос, прерываемый рыданиями, жалобно кричит: «Выпустите меня, выпустите!» Мне снилось, что я встала с постели и открыла дверь, а там, прижавшись к стене, сидел маленький мальчик, хорошенький, бледный, лет шести-семи, и вид у него был наполовину безумный от страха. В тот же миг я проснулась.

— Значит, это был сон! — заключил я. — Если это все, Этель...

— Нет, это не все, — возразила она. — Самое странное в этой истории еще впереди. Сон был таким ярким, что, проснувшись, я села в постели и посмотрела на дверь чулана, почти ожидая услышать эти звуки снова. Папа, ты можешь поверить мне или нет, но я действительно услышала их — приглушенный стук и жалобный крик. По мере того как я прислушивалась, он становился все слабее и слабее и наконец совсем прекратился. Тогда я набралась храбрости, чтобы встать с кровати и открыть дверь. Там не было ни одного живого существа. Разве это не странно? — заключила она. — Что это может значить?

Я с улыбкой взглянул на нее, сложил газету и поднялся со стула.

— Это значит, моя дорогая, что прошлой ночью тебе приснился кошмар. Позволь мне порекомендовать тебе впредь не есть огурцы за ужином.

— Нет, папа, — снова возразила она. — Я не спала и слышала голос ребенка так ясно, как никогда в жизни

— Почему ты не позвала меня?

— Я боялась пошевелиться, пока звуки не затихли, но если я когда-нибудь услышу их снова, то сразу же дам тебе знать.

— Надеюсь. А пока, может быть, ты прогуляешься в саду? — предложил я, распахивая французские окна. — Утренний воздух выдует всю эту чушь из твоей очаровательной головки.

Этель подчинилась, и некоторое время я больше не слышал об этом предмете.

Прошло несколько дней, и мы почувствовали себя на новом месте как дома.

Едва ли можно представить себе более восхитительное летнее убежище, чем «Кедры», с их прохладными, чуть сумрачными комнатами, в которые солнечный свет не проникал из-за завесы листвы снаружи; с решетчатой верандой, увитой лианами, и подстриженной лужайкой, затененной редкими старыми кедрами, давшими название этому месту.

Наши друзья вскоре оценили его привлекательность и позаботились о том, чтобы мы не скучали из-за недостатка общества. Мы держали дом открытым; большой теннис, вечеринки в саду и прогулки на лодках были в порядке вещей. Стояла чудесная летняя погода, дни были теплыми и ясными, ночи — звездными и тихими.

Однажды вечером, когда мне нужно было закончить важные письма, я сел писать; все домочадцы к этому времени уже легли спать. Окно было открыто, иногда я поднимал глаза от писем и смотрел на залитую лунным светом лужайку, на которой лежали тени кедров — темные и неподвижные. Время от времени залетал большой пушистый мотылек и кружил вокруг лампы с абажуром; время от времени ласточки под карнизом издавали слабое сонное попискивание. Несмотря на эти признаки жизни, я мог считать себя единственным наблюдателем во всем спящем мире.

Я уже закончил свою работу и как раз закрывал свой письменный ящик, когда услышал торопливое движение в комнате наверху — Этель спускались по лестнице; в следующее мгновение дверь столовой отворилась, и вбежала она, в длинном белом халате, с маленьким ночником в руке.

На ее лице было такое выражение, что я вздрогнул и воскликнул:

— В чем дело? Что случилось?

Она поставила лампу и подошла ко мне.

— Я снова это слышала, — выдохнула она, положив руку мне на запястье.

— Ты слышала... что?

— Шум в кладовой.

Я с минуту смотрел на нее в замешательстве, а потом слегка улыбнулся.

— Ах, вот оно что? — с облегчением пробормотал я. — Похоже, тебе опять приснился сон.

— Я совсем не спала, — ответила она. — Эти звуки не дают мне уснуть. Они звучат громче, чем в первый раз; ребенок, кажется, всхлипывает и плачет, как будто его сердце вот-вот разорвется. Это невозможно, — слышать его.

— Ты заглядывала внутрь? — спросил я, невольно впечатленный ее видом и словами.

— Нет, сегодня я не осмелилась этого сделать. Я боялась увидеть... что-нибудь, — ответила она с дрожью в голосе.

— Пойдем, мы должны докопаться до сути этой тайны, — весело сказал я и, взяв лампу, повел ее наверх, в ее комнату.

Поскольку дверь таинственного чулана находилась на одном уровне со стеной и была оклеена такими же обоями, я не замечал ее, пока Этель мне ее не указала. Я прислушался, приложив к ней ухо, но не услышал ни малейшего звука и, подождав немного, распахнул и заглянул внутрь, держа лампу так, чтобы каждый угол был освещен. Это было тесное душное помещение, потолок (который находился непосредственно под верхней лестницей) наклонялся под острым углом к полу. Осмотрев чулан, я увидел, что в нем нет ничего, кроме сломанного стула и пары пустых коробок.

Слегка пожав плечами, я закрыл дверь.

— Похоже, твой призрак — et praeterea nihil, только звук, и ничего больше, — сухо заметил я. — А тебе не кажется, Этель, что это все тебе просто почудилось?

Этель подняла руку, жестом призывая меня к молчанию.

— Тише, — прошептала она, — вот, опять! Но сейчас он стихает. Слышишь?..

 Я прислушался, наполовину под влиянием ее волнения, но внутри и снаружи дома все было тихо.

— Ну вот... все кончилось, — сказала она наконец, глубоко вздохнув. — Ты ведь слышал, правда?

Я отрицательно покачал головой.

— Моя дорогая Этель, я не слышал совершенно никаких звуков.

Она широко раскрыла свои голубые глаза.

— Папа, разве я не должна доверять собственным чувствам?

— По крайней мере, не тогда, когда они подвержены нервному возбуждению. Если ты поддашься этой фантазии, то непременно заболеешь. Смотри, как ты дрожишь! Давай-ка, ложись и постарайся уснуть.

— Не здесь, — ответила она, с содроганием оглядываясь по сторонам. — Я пойду в другую спальню. Ничто не заставит меня провести еще одну ночь в этой комнате.

Я больше ничего не сказал, но мне стало неловко. Это было так не похоже на Этель, — предаваться суеверным фантазиям, — что я начал опасаться, как бы она серьезно не заболела, и решил для собственного успокоения узнать мнение доктора.

Случилось так, что нашим ближайшим соседом был врач, которого я знал понаслышке, хотя и не был знаком с ним лично. После завтрака, не сообщив дочери о своем намерении, я отправил доктору Кемерону записку с просьбой приехать как можно скорее.

Он явился без промедления: высокий седобородый мужчина средних лет, с серьезным умным лицом, внимательными глазами и манерами джентльмена.

Его пациентка встретила его с нескрываемым удивлением и, узнав, что он пришел по моей просьбе, посмотрела на меня с немым укором.

— Мне очень жаль, что папа побеспокоил вас, доктор Кемерон. Со мной ничего не случилось, — сказала она.

И действительно, в эту минуту, с раскрасневшимися щеками и еще более яркими, чем обычно, глазами, она мало походила на больную.

— Моя дорогая Этель, — вмешался я, — когда люди видят пугающие сны и слышат сверхъестественные звуки, это признак того, что что-то не в порядке или с разумом, или с телом, как, я уверен, скажет вам доктор Кемерон.

Доктор заметно вздрогнул.

— А... что случилось с мисс Дейзарт? — спросил он, повернувшись к ней с внезапным интересом.

Она покраснела и смутилась.

— У меня был странный опыт, который папа считает бредом. Осмелюсь предположить, что вы будете того же мнения.

— Может быть, вы расскажете мне, что это было?— предложил он.

Она молчала, поигрывая одним из своих серебряных браслетов.

— Пожалуйста, извините меня, — торопливо произнесла она, немного помолчав. — Я не хочу говорить об этом, но папа вам все расскажет. — И прежде чем я успел ее задержать, она поспешно вышла из комнаты.

Когда мы остались одни, он вопросительно повернулся ко мне, и я в нескольких словах рассказал ему то, что уже известно читателю. Он слушал меня, не прерывая, а когда я закончил, некоторое время сидел молча, задумчиво поглаживая бороду.

На него, очевидно, произвело впечатление то, что он услышал, и я с тревогой ждал его мнения. Наконец он поднял голову.

— Мистер Дейзарт, — сказал он серьезно, — вы будете удивлены, узнав, что ваша дочь не первая, кто пережил этот странный опыт. Предыдущие жильцы «Кедров» слышали именно такие звуки, какие она описывает.

От изумления я отодвинул стул на пол-ярда.

— Это невозможно!

Он выразительно кивнул.

— Это факт, хотя я и не пытаюсь его объяснить. Эти странные явления отмечались, время от времени, в течение последних трех или четырех лет, с тех пор как в доме поселился капитан Венделер, чей племянник был сиротой...

— Венделер? — перебил его я. — Да ведь он был нашим клиентом. Он застраховал жизнь своего племянника в нашей конторе на крупную сумму, и...

— А через несколько месяцев ребенок внезапно и таинственно умер? — вмешался мой собеседник. — Странное совпадение, если не сказать больше.

— Это необычно, — согласился я, — и мы посчитали это поводом для расследования, тем более что бывший капитан не отличался хорошим характером и известен тем, что был по уши в долгах. Но я должен сказать, что после самого тщательного расследования не было обнаружено ничего, что могло бы навести на подозрение в нечестной игре.

— Тем не менее, это была нечестная игра, — ответил доктор.

— Вы же не хотите сказать, что он убил мальчика! Этого симпатичного, хрупкого на вид малыша...

— Нет, он не убил его, но позволил ему умереть, — ответил доктор Кемерон. — Может быть, вы не знали, — продолжал он, — что мальчик был немощен не только телом, но и духом? Я не раз навещал его по просьбе Венделера и обнаружил, что среди прочих странных страхов он испытывает болезненный страх перед темнотой. Остаться одному в темной комнате всего на несколько минут было достаточно, чтобы вызвать у него приступ нервного возбуждения. Его дядя, который, между прочим, проявлял к нему большую привязанность, чем я мог себе представить, когда заметил, как ребенок шарахается от него, посоветовался со мной, как лучше преодолеть эту слабость. Я настоятельно посоветовал ему пока что смириться с этим, предупредив, что любое психическое потрясение может поставить под угрозу рассудок мальчика или даже его жизнь. Я и не думал, что эти мои слова окажутся его смертным приговором.

— Что вы имеете в виду?

— Всего лишь через несколько дней после этого Ванделер запер его на всю ночь в темном чулане, где на следующее утро его нашли скорчившимся у стены; его руки были сжаты, глаза неподвижны и застыли... Он был мертв.

— Боже мой, какой ужас! Но на дознании об этом не было сказано ни слова?

— Нет, и я сам узнал об этом только много позже от женщины, бывшей экономкой Венделера, но слишком боявшейся его, чтобы рассказать об этом. От нее же я узнал, с какой утонченной жестокостью Венделер воздействовал на психику бедного мальчика, что подрывало его здоровье. Если намерение считать преступлением, Джеймс Венделер был убийцей.

Я немного помолчал, с неприятным трепетом думая о сне Этель.

— Лучше бы я никогда не входил в этот зловещий дом! — воскликнул я наконец. — Теперь я всерьез опасаюсь последствий вашего рассказа для моей дочери.

— Зачем вам говорить ей об этом? — возразил он. — Мой вам совет — забудьте о случившемся. Чем скорее это случится, тем лучше для нее. Отошлите ее к морю; перемена воздуха и обстановки скоро сотрет случившееся из ее памяти.

С этими словами он встал и взял шляпу.

— Что сталось с Венделером? — поинтересовался я. — Я ничего не слышал о нем с тех пор, как мы оплатили полис.

— По-моему, он жил за границей и, без сомнения, чувствовал себя все хуже и хуже. Но сейчас он в Англии, — добавил доктор, — и, может быть, это его «призрак» я видел у ваших ворот совсем недавно.

— У наших ворот! — эхом отозвался я в изумлении. — Какого черта он там делал?

— Мне показалось, что он наблюдает за домом. Это было в прошлое воскресенье, вечером. Я обедал с друзьями в Ричмонде и на обратном пути, между одиннадцатью и двенадцатью часами, заметил человека, смотревшего поверх ворот «Кедров». Услышав шаги, он повернулся и пошел прочь, но не раньше, чем я успел разглядеть его лицо в лунном свете.

— И вы уверены, что это был он?

— Почти уверен, хотя он сильно изменился к худшему. У меня есть предчувствие, знаете ли, что вы скоро сами его увидите или услышите о нем, — добавил он задумчиво, пожал мне руку и ушел.

Я, не теряя времени, последовал его совету относительно Этель, которую через несколько дней отправил в Скарборо, на попечение моей замужней сестры.

«Кедры» мне совершенно перестали нравиться, и я решил избавиться от них как можно скорее.

Однако до тех пор, пока не нашелся другой арендатор, я продолжал жить в доме, по-прежнему выезжая в город и обратно.

Однажды вечером я сидел на лужайке, курил послеобеденную сигару и перечитывал последнее письмо от Этель, которое вполне успокоило меня относительно ее здоровья и настроения, когда наша степенная старая экономка сообщила, что пожаловали «гости», посмотреть дом.

— Джентльмен или леди? — поинтересовался я.

— Джентльмен, сэр, но он не назвал своего имени.

Посетитель стоял у открытого окна гостиной — высокий, худощавый мужчина лет тридцати пяти, с красивыми, но изможденными чертами лица и беспокойными темными глазами.

У него имелись густые усы, которые он нервно подкручивал, глядя на лужайку.

— Я полагаю, этот дом сдается внаем; вы позволите мне осмотреть его? — спросил он, поворачиваясь ко мне, когда я вошел.

Его голос показался мне знакомым; я присмотрелся к нему повнимательнее и, несмотря на перемену в его облике, узнал капитана Ванделера.

Интересно, что могло привести его сюда? Конечно, он не захотел бы вернуться в дом, даже если бы был в состоянии сделать это, что, судя по его потрепанному виду, казалось весьма сомнительным.

Полдюжины смутных догадок промелькнуло у меня в голове, когда я взглянул на его лицо и заметил беспокойный, затравленный взгляд, свидетельствовавший о каком-то страхе или тревоге.

После минутного колебания я согласился на его просьбу и решил сам сопровождать его.

— Мне кажется, я встречал вас раньше, — сказал я, любопытствуя узнать, помнит ли он меня.

Он бросил в мою сторону рассеянный взгляд.

— Возможно, но не в последние годы, потому что я жил за границей, — ответил он.

Показав ему апартаменты на первом этаже, я повел его наверх. Он следовал за мной из комнаты в комнату, едва осматривая их, пока мы не пришли в комнату, которую занимала Этель. Здесь в нем, казалось, пробудился интерес.

Он быстро оглядел стены, после чего взгляд его остановился на двери кладовки.

— Это, наверное, ванная или гардеробная, — сказал он, кивнув в ее сторону.

— Нет, всего лишь кладовая. Возможно, мне следует сказать вам, что в ней, как говорят, водятся привидения, — добавил я, стараясь говорить небрежно, но не сводя глаз с его лица.

Он вздрогнул и повернулся ко мне.

— Привидения... вот как? — спросил он, с едва заметной насмешкой. — Ничего кроме крыс или мышей, я полагаю.

— С этим местом связана трагическая история, — ответил я нарочито спокойно. — Говорят, что несчастного ребенка заперли здесь, чтобы он умер от страха, в темноте.

Краска бросилась ему в лицо, затем схлынула, оставив после себя смертельную белизну.

— Неужели?.. и вы хотите сказать, что его... ребенка... видели?

— Нет, но мы слышали, как он стучал в дверь и кричал, чтобы его выпустили. Этот факт подтверждается каждым жильцом, который с тех пор занимал этот дом...

Я резко замолчал, пораженный эффектом своего откровения.

Мой спутник смотрел на меня полным ужаса взглядом.

— Боже мой! — услышал я его невнятное бормотание. — Неужели это правда? Может быть, это и есть причина, по которой меня невольно потянуло сюда?

Однако, опомнившись, он повернулся ко мне и заставил свои белые губы скривиться в улыбке.

— Загадочная история! — сухо прокомментировал он. — Я, конечно, не верю ни единому слову, но вряд ли мне захочется арендовать дом с такой жуткой репутацией. Думаю, я больше вас не побеспокою.

Когда он повернулся к двери, я увидел, как он покачнулся, словно падая. Он прижал руку к боку, задыхаясь от боли, и синеватая тень легла на его лицо.

— Вы больны? — встревожился я.

— Я... ничего особенного. У меня слабое сердце, я подвержен сердечным приступам. Могу я попросить у вас стакан воды?

Я вышел из комнаты, чтобы принести ему воду. Вернувшись, я увидел, что он лежит на кровати в глубоком обмороке.

Я поспешно послал слугу за доктором Кемероном, который оказался дома, и тотчас же явился.

Он сразу узнал моего гостя и многозначительно взглянул на меня. Я быстро объяснил ему, что произошло; он склонился над лежащим без сознания человеком и обнажил его грудь, прислушиваясь к биению сердца.

Когда он поднялся, лицо его было зловеще серьезным.

— Он в опасности? — быстро спросил я.

— Непосредственной опасности нет, но следующий приступ, вероятно, будет последним. У него очень больное сердце.

Прошел почти час, прежде чем Ванделер очнулся, да и то лишь частично. Он лежал в каком-то оцепенении, его руки были влажными и холодными.

— В таком состоянии его невозможно перевезти, — заметил доктор. — Боюсь, ему придется остаться здесь на ночь. Я пришлю вам кого-нибудь, чтобы присматривать за ним.

— Не беспокойтесь, я сам присмотрю за ним, — ответил я, поддавшись порыву, который сам не мог объяснить.

Он пристально посмотрел на меня поверх очков.

— Хотите, я сам разделю с вами это бремя? — спросил он через мгновение.

— Буду только рад вашему обществу, если это не вызовет у вас каких-либо неудобств.

Он кивнул.

— Я должен покинуть вас, но вернусь через час, — ответил он.

Прошло три часа, была уже почти полночь. Ночь тонула в безмолвии, и эта тишина угнетала. Окно спальни было распахнуто настежь, но занавески на нем ни разу не дрогнули. Снаружи все было смутно и темно, не было видно ни луны, ни звезд.

Ванделер, по-прежнему полуодетый, лежал на кровати, но уже спал. Его глубокое, ровное дыхание отчетливо слышалось в тишине. Доктор Кемерон сидел у туалетного столика и читал при свете лампы с абажуром. У меня тоже была книга, но я не мог сосредоточиться на ней. Я был охвачен тревожным предчувствием: наполовину страхом, наполовину ожиданием. Я поймал себя на том, что нервно прислушиваюсь к любому звуку, и вздрогнул, когда доктор перевернул страницу.

Наконец, одолеваемый жарой и тишиной, я закрыл глаза и бессознательно погрузился в дремоту. Не знаю, как долго это продолжалось, но я внезапно проснулся и огляделся с чувством смутной тревоги. Я взглянул на доктора. Он отложил книгу и, положив одну руку на туалетный столик, наклонился вперед, пристально глядя на дверь кладовой. Инстинктивно, я затаил дыхание и прислушался.

Никогда не забуду трепета, который пробежал по моему телу, когда я услышал изнутри приглушенный стук и детский голос, отчетливый, хотя и слабый, прерываемый рыданиями, жалобно кричащий: «Выпустите меня!»

— Вы слышите? — прошептал я, наклоняясь к доктору.

Он кивнул в знак согласия и жестом велел мне замолчать, указывая на кровать. Ее обитатель беспокойно заерзал, словно встревоженный, бормоча какие-то бессвязные фразы. Внезапно он откинул одеяло и сел прямо, озираясь вокруг диким, полубезумным взглядом.

Жалобная мольба повторилась еще яростнее, еще страстнее, чем прежде.

— Выпустите меня, выпустите!

С криком, Ванделер вскочил с кровати, в два прыжка оказался возле двери чулана и распахнул ее.

Там было пусто. Пусто, по крайней мере, для наших глаз, но было очевидно, что Ванделер увидел то, что мы видеть не могли.

Несколько мгновений он стоял, затаив дыхание, словно оцепенев, устремив зачарованный взгляд на что-то у самого порога, затем, словно отступая перед этим, шаг за шагом попятился через комнату, пока не остановился у противоположной стены, где скорчился, охваченный ужасом от увиденного.

Зрелище было настолько жутким, что я не мог больше вынести его.

— Вы спите? Проснитесь! — воскликнул я и потряс его за плечо.

Он поднял глаза и посмотрел на меня отсутствующим взглядом. Его губы шевелились, но я не услышал ни звука. Внезапно по его телу пробежала судорожная дрожь, и он тяжело осел к моим ногам.

— Он опять упал в обморок, — сказал я, повернувшись к своему спутнику, который наклонился и поднял поникшую голову.

Взглянув в остекленевшие глаза, он осторожно опустил ее.

— Он мертв, — последовал ответ.

 

Со смертью Ванделера моя история заканчивается, потому что после той ночи звуков больше не было слышно.

Несчастный маленький призрак обрел упокоение.

In the Dark, Mary E. Penn, The Argosy, 39 (June 1885), pp. 471-479.

 Рассказ, входивший сборник "Нефритовые орнаменты", в Англии впервые напечатан в антологии Джона Госворта (Фиттона Армстронга) "Кошмары, тайны и преступления" (1935).

Пытка

 

— Я и впрямь не знаю, что с ним делать, — сказал отец. — Он кажется совершенно бестолковым.

— Бедный мальчик! — сказала мать. — Боюсь, он не здоров. Он выглядит не очень хорошо.

— Но что с ним такое? Он есть довольно много; он слопал за обедом две порции мяса и два куска пудинга, а через четверть часа уже жевал что-то сладкое. С аппетитом у него, во всяком случае, дела обстоят отлично.

— Но он очень бледный. Я за него волнуюсь.

— И я тоже за него волнуюсь. Взгляни на это письмо от директора Уэллса. Видишь, он пишет: «Кажется, почти невозможно заставить его играть в игры. Ему пару раз задали трепку, как я слышал, за то, что он увиливал от крикета. И его прежний наставник дал мне очень печальный отчет о работе в прошлом семестре. Так что, боюсь, школа не приносит ему никакой пользы». Понимаешь, Мэри, дело не в том, что он какой-то там маленький мальчик; ему в апреле исполнилось пятнадцать. Это, знаешь ли, серьёзно.

— И что же, по-твоему, нам делать?

— Хотелось бы мне знать. Посмотри на него. Он дома всего неделю, и можно было подумать, что он придет в самое лучшее настроение, будет веселиться с соседскими мальчишками, петь песни и носиться повсюду. И ты видишь, как он себя вел почти с того самого дня, когда вернулся — когда он с трудом выползал из дома в сад и возвращался обратно, полдня проводил в постели и выбирался оттуда, едва открывая глаза. Я, во всяком случае, настаиваю, что этому надо положить конец. Прошу тебя, помоги привести его в порядок.

— Очень хорошо, дорогой. Думаю, он казался таким усталым…

— Но он не делал ничего такого, от чего мог бы устать. Я не очень возражаю, если мальчик постоянно читает книжки, но ты знаешь, что по этому поводу говорил Уэллс. Да что там — я даже не мог заставить его читать книжку с картинками. Признаюсь, такое выражение лица кого угодно выведет из себя. Можно сказать, он ни к чему не испытывает интереса.

— Боюсь, он несчастен, Роберт.

— Несчастен! Несчастный школьник! Пожалуйста, посмотри, что можно сделать. Кажется, мне с ним разговаривать бесполезно.

Как ни странно, но отец был совершенно прав, потешаясь при виде несчастий сына. Гарри, на свой незаметный лад, был в самом лучшем расположении духа. Совершенная правда, что он ненавидел крикет и, как мог бы добавить школьный учитель, ненавидел всех прочих мальчиков. Его не интересовали книги, неважно, фантастические или правдивые, и «Остров сокровищ» казался ему таким же скучным, как Цицерон. Но на протяжении всего последнего семестра он вынашивал одну идею: она оставалась с ним по утрам в спальне, в часы занятий и игр, и он обдумывал эту идею по ночам, когда другие мальчики засыпали. До того как появилась эта идея, существование казалось ему беспросветным. У него было одутловатое, нездорового цвета лицо и песочные волосы, а длинный и широкий рот давал повод для множества шуток. Он был непопулярен, потому что ему не нравились игры; а поскольку он не мылся, если только его не бросали в воду, то на уроках у него возникали проблемы, которых он не мог понять. Однажды вечером, в разгар подготовки к урокам, он залился слезами — и конечно, никому не сказал, в чем было дело. Проблема состояла в том, что он пытался извлечь смысл из какой-то утомительной ерунды насчет треугольников, известных под нелепым названием «Эвклидовых» — и обнаружил, что решительно невозможно серьезно заниматься такой чепухой. Невозможность думать, непроглядное облако в мозгу, ужас перед неизбежной поркой, которую ему зададут утром — все это его сломило и превратило в «слюнявого идиота», как говорили другие.

То были печальные времена, но однажды ночью его посетила идея — и каникулы стали по-настоящему желанными, в десять раз желаннее прежнего. День за днем он обдумывал и передумывал свою великую мысль, и хотя он оставался таким же тупым, непопулярным и бестолковым — он больше не чувствовал страданий.

Вернувшись домой в конце семестра, он не стал терять время и сразу занялся делом. Да, он и вправду был сонным и вялым по утрам, но это потому, что по ночам он трудился допоздна. Он обнаружил, что днем много сделать не сможет; родители постоянно шпионили за ним, и он знал, что слишком глуп и потому не сможет придумать никаких правдоподобных объяснений. На следующий день после возвращения Гарри отец увидел, как мальчик крадется в темный кустарник, пряча что-то под одеждой. Гарри мог только стоять и бессмысленно бормотать, когда отец достал спрятанную им пустую пивную бутылку; он не мог сказать, что собирался делать и для чего ему нужна зеленая стеклянная бутылка. Отец ушел, наказав ему не притворяться идиотом, и Гарри почувствовал, что за ним постоянно следили. Когда он забрал веревку с черной кухни, одна из служанок заметила его в коридоре, а потом мать увидела, как Гарри пытается привязать большое полено к стволу одного из деревьев. Она захотела узнать, чем он занят, но он не смог придумать никакого внятного объяснения и просто смотрел на нее, морща белое лицо. Гарри знал, что оставался под наблюдением, и поэтому работал по ночам. Двое служанок, спавших в соседней комнате, часто просыпались, слыша странные звуки, которые одна описывал как «чинк-чинк» — но они не могли понять, в чем дело.

Наконец Гарри был готов. Однажды днем он «слонялся вокруг» и случайно повстречал Шарлотту Эмери, двенадцатилетнюю девочку, соседскую дочку. Гарри покраснел как рак.

— Пойдем со мной погулять к Букам? — предложил он. — Мне бы хотелось с тобой прогуляться.

— О, мне нельзя, Гарри. Маме это не понравится.

— Пойдем. Я придумал новую игру. Она очень веселая.

— Правда? А какая же это игра?

— Здесь я тебе не могу ее показать. Просто иди к Букам; а я пойду прямо за тобой. Я знал, что ты согласишься.

Гарри бросился к тайнику, где складывал свои орудия. Вскоре он догнал Шарлотту, и они вдвоем направились к Букам, маленькому, поросшему лесом холму в миле от дома. Отец мальчика был бы удивлен, если бы сейчас увидел сына; Гарри сиял, щеки его разрумянились, и он смеялся, шагая рядом с Шарлоттой.

Когда они остались наедине в лесу, Шарлота сказала:

— Теперь ты должен показать мне игру. Ты обещал.

— Я знаю. Но ты должна делать то, что я говорю.

— Да, я сделаю.

— Даже если будет больно?

— Да. Но ты же не сделаешь мне больно, Гарри. Я тебе нравлюсь.

Мальчик смотрел на нее, не отводя бездумных, рыбьих, светло-голубых глаз; его белое, несимпатичное лицо выражало некое подобие ужаса. Шарлота была смуглой девочкой с оливковой кожей, с черными глазами и волосами; и аромат ее волос уже очаровал его, когда они вдвоем шли по тропинке.

— Ты мне нравишься, — запинаясь, пробормотал он.

— Да, и ты мне очень нравишься. Я люблю тебя, милый Гарри. Ты меня не поцелуешь? — И она обвила рукой его шею, шею неловкого, пухлого школьника. Свинцовые круги под его глазами как будто стали еще темнее.

Он выронил сумку, которую держал под мышкой. Она раскрылась, и содержимое рассыпалось по земле. Там были три или четыре фантастических инструмента: уродливые маленькие ножи из осколков зеленого бутылочного стекла, кое-как прикрепленных к деревянным рукояткам. Для этого Гарри пришлось стащить из дома метлу. А еще в сумке было несколько мотков веревки с петлями на концах. Вот какую идею он долго вынашивал…

Но он повалился на траву и залился слезами, как «слюнявый идиот».