Сборщик RSS-лент

Лучшие иллюстрации на обложках серии fantasy и попутно немного о художниках, формате и истории, часть третья из трёх
-----------------------------------
Здесь уже немного остаточный принцип. Самые интересные и запоминающиеся иллюстрации и обложки я назвал, возможно, злоупотребив личными впечатлениями, но ещё остались те, которые нельзя обойти вниманием. В лимит поста у меня вместились визуально 9 обложек и 10 иллюстраций, плюс расширенная текстовая часть.
11. «Сломанный меч» — ещё одна обложка, иллюстрации к которой нарисовал Павел Борозенец. Фронтальная иллюстрация на обложке «Сломанный меч» очень атмосферна, но лично мне больше нравится оборотная. В этом томе интересна ещё сама суперобложка, на клапанах которой представлен мини-каталог вышедших книг.
Фронтальная иллюстрация к первому, одноимённому роману. Оборотная, представленная здесь, к роману «Дети морского царя».
12. «Хроники Эмбера» с илл. Петра Дегтярёва — насколько я знаю, эта иллюстрация рисовалась практически один к одному по отношению к тому, как она представлена на обложке, то есть она изначально была довольно малого размера. Именно поэтому изображение выглядит несколько небрежно, то есть некоторые излишне упрощённые и грубые элементы — следствие именно этого. В своё время едва удержался, чтобы не купить ещё один вариант первых двух романов Желязны от «Северо-Запада», но недостаток средств способствует отсечению избыточного.
А ещё получилось так, что эта оформление этой книги — единственная из номерной серии что присутствовало и на обложке и на суперобложке: Всего без суперобложек или вначале без суперобложек с рисунком на картонном переплёте вышли пять книг. Потом их либо переиздали, либо сделали суперобложку дополнительно.
13. «Глаза чужого мира» с иллюстрациями Владимира Канивца. Когда-то, прямо в моменте нескольких месяцев 1992 года на книжных выкладках лотков картинка и обложка очень нравились. Потом в контексте и по итогам всего достаточно богатого иллюстрирования художником серии — уже не очень. Работу на обороте обложки не включил (по повести «Сын древа» Вэнса), но она тоже на хорошем уровне. У меня к изданию в целом очень благоприятное отношение — я его читал потом, в апреле-мае 1996 года в честь сдачи вступительных экзаменов в ВУЗ; была такая довольно забавная практика ранних (ещё до выпускных школьных) вступительных экзаменов в эти годы. Книжка была прочитана за один вечер: как пришёл часа в четыре дня с итогового собеседования, взял книгу у друга, так поздно вечером и дочитал. Так что это в некоторой степени — моё прощание с серией.
14. «Хтон» — единственная обложка в серии, с работами художника Никиты Андреева, правда у него были обложки в других сериях издательства. Я выбрал фронтальную иллюстрацию. Личных впечатлений у меня по ней нет, кроме того, что я её видел на замечательных книжных прилавках прямо на рынке, и осознания того факт-то, что у немногомночисленного тогда ещё ряда книг фэнтези появилось ещё одно очень многообещающее продолжение. Прочитал я её на два десятилетия позже.
Для исследователя «Северо-Запада» эта книга представляет собой особый интерес. Ну хотя бы потому что, если задуматься, то это единственная книга в оригинальной серии, которую действительно стоило перевести Сергею Хренову (который потом ещё переводил Кейбелла в серии «fantasy редизайн» и про которого вместе с питерским литературным переводческим андеграундом нужен отдельный долгий разговор).
15. «Колодец Единорога» — вторая обложка Михаила Глашкина в этом списке, см. вторую заметку, не вошла в основную десятку только потому что я предпочёл ей иллюстрации к тому «Мечи против колдовства». Но мне в целом нравится, я привёл и фронтальную и оборотную иллюстрацию, плюс эта одна из немногих книг, где один художник оформил и обложку и форзац, который даже в чём-то интереснее этих двух иллюстраций.
16. «Город в осенних звёздах» — единственная обложка, которую я включил в список из так называемой «возрождённой» серии, то есть серии, которая выходила после распада издательства 1994 года. Вообще это продолжение серии хотя и внесло дополнительные элементы оформления в дизайн в художественном плане как-то не особо интересно: там одна иностранщина, да пара коллажей Сергея Шикина, из которых интересна переработка образа Авилова в этой книге, плюс не очень выразительные иллюстрации Сергея Григорьева к книге «Иеро не забыт».
Если кратко, то для издания в серии «Меч и посох» собрания сочинений Муркока было сделано некоторое количество постановочных фотографий, которые отражали сцены или мотивы книг. Когда первый СЗ развалился, и Дмитрий Ивахнов (и его «Тролль») подхватил упавшее знамя в издании фэнтези, Муркок из серии «Меч и посох» перекочевал в возрождённую fantasy, фотографии и коллажи в формате там совсем не смотрелись, поэтому было решено их переработать в такую иллюстрацию (ну или просто образ Авилова). Но эта обложка единственный такой результат, дальше к Эльрику пошёл оригинальный Уэллан.
17. «Порождения света и тьмы» Борозенца — мне нравится задняя сторона обложки, сюжетная иллюстрация к «Джеку из тени» Желязны.
18. «Меч и Радуга» — художник Владислав Альбертович Асадуллин (с отчеством я написал потому что сын, про что надо тоже поговорить когда-нибудь). Вообще Асадуллин, как художник, очень добавил серии экспрессии и иногда даже некоторой в хорошем смысле комиксности, да и разнообразия в целом. Я выбрал иллюстрацию на обороте, но с текстом лучше сочетается фронтальная иллюстрация.
Пожалуй, лучше всего Асадуллин выступил в серии Conan, которая за рамками данного списка, затем Black Company, и кроме того рисовал много внутренних иллюстраций для книг в разных вариантах серии fantasy и heroic fantasy. Книги «Легенда» и «Лунная заводь» в серии fantasy тоже обращают на себя внимание. Так что включение сюда именно этой иллюстрации просто мой личный выбор. Забавно, что судя по последним персональным выставкам Асадуллина, фото с которых доступны в сети, его можно даже попробовать назвать «российским Гигером».
19. «Кольцо Мерлина» с илл. Канивца — на этом номере у меня исчерпывается лимит иллюстраций Вконтакте. Поэтому он скорее переходный ко всему остальному. Скажем так, тут дальше идёт всё уж совсем равноценное, которое мне уже трудно расставить по ранжиру по любым критериям, объективным, личным и т.д. Так что дальше текстом и, возможно, в комментариях.
Что у нас за бортом визуальных представлений сегодня и предыдущих двух постов?
20. «Космический шулер» — в своё время фронтальная иллюстрация впечатлила, правда сама книга — основная странность серии фэнтези, тем более с этим переводом названия. Скорее всего, основное назначение этой книги было наполнить первые выпуски серии при наличие готовых переводов Михаила Гилинского.
21.«Белый дракон» или «Всадники Перна», часть III. Ещё раз хорошо сработал Павел Борозенец. Хотя к серии SF у него получалось получше. Фронтальная иллюстрация мне очень нравится.
Как вы видите по причине того, что нужно писать отдельный разбор обойдена вниманием тема использования иллюстрации Майкла Уэллана к «Полёту Дракона» и перерисовка иллюстрации Уэлана в книге «Странствия дракона». По хорошему, учитывая недавнее переиздания, надо бы написать большую заметку по иллюстрированию Перна, в том числе и о журнальных иллюстрациях.
Кроме того вне конкурса (нужно разбирать отдельно) попробую выделить ещё другие обложки: «Рука Зеи» — неплохо, но у меня, к сожалению, нет никаких эмоций к ней исторически. Ну и это единственная в серии иллюстрация известного по другим книгам Румянцева https://fantlab.ru/art630. В целом жалко, что его больше не привлекали к иллюстрированию серии, потому что его форзацы к «Хроникам Дерини» в издании «Васильевского острова» с поправкой на время быои гениальны. В том числе стилистически именно для этой книги Курц — я их запомнил с одного взгляда на пару десятков лет.
Про «Волшебника Земноморья», вторую версию я уже говорил в первой заметке, там Павел Борозенец нарисовал немного в несвойственной ему манере, для меня иллюстрации к этой книге несколько затмевает обложка Гордеева, но она всё равно интересна
«Серебряная рука» — как ещё один довольно выразительный, но в целом амбивалентный к Муркоку Лемехов. Во времена выхода книги обложка смотрелась очень хорошо, сейчас же всё-таки немного странно.
«Город Зверя» — довольно оригинальная иллюстрация, и в целом дизайн, про который уже говорил.
Что касается второй версии серии или, которую мы упомянули в пункте про «Город в осенних Звёздах», по сути можно сказать что между старой и новой серии fantasy была своеобразная изобразительная полемика. В новой были использованы в основном уже готовые иллюстрации из американских изданий, не всегда тех, к которым они были нарисованы: художники, Кен Келли, Ровена Моррилл, Ричард Хескокс, Майкл Уэлан, как я уже сказал, — сплошь «иностранщина», а в старой — отечественные художники. По поводу Виктора Авилова его появление в различных фэнтезийных проектах тоже хорошо бы сделать пост, черновик у меня есть.
Ещё нужно заметить, что по крайней мере в двух иллюстрациях из всех представленных была сюжетная перерисовка или перерисовка сцены, ну или же просто сюжетная иллюстрация как совпадение с иностранными. Какие это книги? Уже говорилось несколько раз про «Глаза чужого мира», «Кольцо Мерлина» (скорее композиционная перерисовка), «Хтон» и уже упомянутые и «Странствия дракона» https://szfan.ru/blog/2021-02/severo-zapad-szfanru-elementy-angliyskoy.

В итоге представленные примерно 30 изображений, как минимум более-менее отражают мое представление о прекрасном, ну и, надеюсь, как-то характеризую оформление и художественный уровень серии. Я не стал утяжелять посты сведениями о художниках, это можно посмотреть в разделе на сайте. В большой объединяющей статье я скажу чуть побольше.

Так же больше внимания нужно уделить тому, как это было нарисовано, потому что некоторые картины, ну уж прям обладают каким-то академической классически выстроенной композиции, что для книжной иллюстрации несколько несвойственно. Даже не очень благосклонному взгляду может показаться, что у героев изобразительного ряда слишком вычурные позы. Например, в иллюстрации к «Хтону» и к «Путешествие Иеро». Может быть, когда-нибудь по этому поводу выскажется какой-нибудь искусствовед или начинающий искусствовед сделает курсовик или диплом.
Ссылок на издания я не ставил, чтобы не загромождать текст. Когда-нибудь я перепишу это в большую статью и там можно будет поставить нормальные html-ссылки.
Для тех, кто найдёт эту заметку через поисковики спустя время после публикации. Вторая заметка здесь https://vk.ru/wall-21074484_1904, первая здесь https://vk.ru/wall-21074484_1884.
Возможно, по теме будет ещё один пост на стене, если когда я буду всё объединять в текст другого формата, всплывёт ещё что-то, что заслуживает отдельного упоминания или объединяющая часть покажется мне в итоге самостоятельно интересной.

Оказывается, не только мне интересен vk.com/wall-21074484_1645 сборник критических эссе Ле Гуин “The Language of the Night”
Подробности в ЖЖ переводчика Анны Хромовой kot-kam.livejournal.com/4136624.html.
В посте Вконтакте с цитатой из самого поста по книге
https://vk.com/wall-21074484_1679

То есть делаем вывод, что через какое-то время у нас книгу издадут (если, конечно, автора совсем не запретят, ну или конкретно сам сборник

Media is too big VIEW IN TELEGRAM








Media is too big

VIEW IN TELEGRAM

Лежит у меня несколько необычная книга, назовём её специфическим изданием «Волшебника Земноморья» Урсулы Ле Гуин. Проще всего её можно охарактеризовать как «книгу-франкенштейн», собранную из нескольких особенных частей и которая состоит из обложки под БПиНФ, одного из тиражных книжных блоков, в который вставлены три (всего три, к сожалению) иллюстрации или в данном случае шмуцтитула из неопубликованных иллюстраций Дениса Гордеева к книге szfan.ru/node/175.

Лично мне это издание именно как переделка под серию и оформление «Библиотеки приключений и научной фантастики» не интересует, меня заинтересовала хоть какая-то возможность получить иллюстрации Дениса Гордеева (образца 90-х, подчеркну этот момент), не делая такую книгу самому.
Содержание книги в целом соответствует книжному блоку и макету издания-донора fantlab.ru/edition834

Расширенная версия Вконтакте https://vk.com/wall-21074484_1677

#SZfan_Земноморье

В формате новогодней заметки (на контрасте) вышла заметка про первое прочтение Дюны. Смысла переводить её сюда не вижу, потому что потому я всё равно переработаю её на сайте, поэтому только ссылки. Первая часть https://vk.com/wall-21074484_1651 и вторая часть https://vk.com/wall-21074484_1663.

Трансляцию можно посмотреть здесь:  https://vk.com/konfer_bb

Тверской государственный университет

Филологический факультет

Кафедра истории и теории литературы

*

Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук

*

Институт филологии и истории Российского государственного гуманитарного университета

Своевременность как сюжет

Научная конференция

с международным участием

 Памяти Юрия Михайловича Никишова (1932 – 2026)

 9–11 апреля 2026 года

Тверь

9 апреля

Клуб BIG BEN (Тверь, ул. Брагина, д. 2)

 10-00

Открытие конференции

 Ю.М. Никишов и «Время как сюжет»

 Своевременность и репрезентация

Ведет заседание Светлана Анатольевна Васильева

 Александр Юрьевич Сорочан (Тверь)

Своевременность и современность: к построению теории репрезентации

 Ольга Александровна Давыдова (Москва)

Проект синхронизации: Клеопатра VII и попытка «настройки» эллинистического времени на римские часы

 Ирина Анатольевна Лобакова (Санкт-Петербург)

Личность и историческая трагедия: своевременность в воинских повествованиях средневековой Руси

 

Юрий Владимирович Подковырин (Москва)

Семантика не-свое-временности и её художественная репрезентация в повести С. Кржижановского «Воспоминания о будущем»

 Александр Александрович Малышев (Санкт-Петербург)

«Всему своё время»: между фатализмом и оптимизмом

12-10

Иллюзии своевременности

Ведет заседание Юрий Владимирович Подковырин

 Илона Витаутасовна Мотеюнайте (Псков)

Когда Ольга Киевская становится покровительницей Пскова

 

Анастасия Александровна Елкина (Тверь)

«Вовремя» увидеть, «после» написать: своевременность и запаздывание репрезентации в русских травелогах о Японии второй половины XX века

 

Вера Львовна Зиман (Москва)

«Время человека» и «время героя» как структурные элементы образа Одиссея в драме Я. Камбанеллиса «Одиссей, вернись домой»

 

Алина Олеговна Дроздова (Тверь)

Своевременность как иллюзия совпадения личности и эпохи в романе Ч. Айтматова «Плаха»

 13-30 Обед

14-00

Краткая история своевременности

Ведет заседание Илона Витаутасовна Мотеюнайте

 

Сергей Викторович Денисенко (Санкт-Петербург)

Мотив вовремя сбежавшего жениха у И. А. Гончарова

 Полина Сергеевна Громова (Тверь)

Своевременный «шедевр». Воображаемое и реальное в рассказе И.А. Бунина «Безумный художник»

 

Алла Михайловна Грачева  (Санкт-Петербург)

Книга Алексея Ремизова 1949 г. «Пляшущий демон, Танец и слово»: грани своевременности

 

Александра Александровна Голубева (Москва)

Своевременность как принцип действия: Евдоксия Никитина и литературно-художественное объединение «Никитинские субботники»

Инна Михайловна Петрова (Москва)

Феноменология несвоевременности: стратегии взаимодействия личности и социума

в современной прозе о «попаданцах»

 

Дмитрий Дмитриевич Николаев, Антон Дмитриевич Николаев (Москва)

Своевременность как источник комического

 16-10

Социология своевременности

Ведет заседание Сергей Викторович Денисенко

 Светлана Анатольевна Васильева (Тверь)

«Несвоевременные мысли» М. Горького в культурном пространстве России 1917-1918 гг.

 Марина Николаевна Мелютина (Архангельск)

Практика полевого исследования как феномен своевременности

 Станислав Фёдорович Меркушов (Москва)

«Всему своё время…»: «пророческие сценарии» братьев Стругацких

 

Нина Сергеевна Зарубина (Санкт-Петербург)

Всё идёт по плану: «своевременность» в советской карикатуре

 

Анастасия Владимировна Митрофанова (Москва)

Своевременность как механизм переписывания

городского сюжета (на примере заполярного города

 Светлана Николаевна Еланская (Тверь)

«Всем надо быть в форме, всем надо Новый год встречать!»: Своевременность нормативных новогодних ритуалов в отечественном кино

 Мекан Мерданович Ходжаммедов (Ашхабад, Туркменистан)

Своевременность профессионального дискурса: язык “своего времени” в современной культуре

 10 апреля

9-30

Поэзия и проза своевременности

Ведет заседание Ольга Святославовна Карандашова

 

Татьяна Викторовна Белова (Тверь)

Категории времени в художественном тексте: своевременность

 

Анастасия Андреевна Липинская (Санкт-Петербург)

«Обед — по расписанию»: циклические события как двигатель сюжета в готической новеллистике

 

Светлана Юрьевна Артемова, Самая Ашрафовна Аллахвердиева (Тверь)

Лирический текст в своевременном контексте: проблемы интерпретации

 

Мария Викторовна Мельникова (Москва)

Своевременность и разрыв времени в романе Д. Тартт «Щегол»

 

Александр Александрович Бочкарёв (КНР, Далянь)

Мотив «своевременности жизненного выбора» в кинодраматургии начала 1960-х годов

 11-30

В поисках своевременности

Ведет заседание Анатолий Викторович Корчинский

 

Виолетта Стиговна Трофимова (Москва)

Своевременность и несвоевременность в публикации В.И. Крыжановской-Рочестер романов из серии «рочестерианы» на французском языке (1880-е – 1890-е гг.)

 

Кристина Александровна Ельцова (Тверь)

Своевременность публикации «Литературного вечера» И. А. Гончарова

 

Иоанна Борисовна Делекторская (Москва)

Проблема «своего времени» в самосознании Андрея Белого

в конце 1910-х – начале 1930-х гг.

Сергей Борисович Потемкин (Москва)

«Беззаконное» время: как советская и постсоветская эпохи переписали чеховский сюжет (на материале экранизаций рассказа А.П. Чехова «Беззаконие» 1953 и 2010 гг.)

 

Екатерина Алексеевна Новосёлова (Москва)

«Вечно своевременный»:

А. С. Пушкин в эссеистике позднесоветских писателей

 

 

 

13-30 обед

 

14-00

«Все давным-давно не свое…»

Ведет заседание Анастасия Андреевна Липинская

 

 

Екатерина Алексеевна Пастернак (Москва)

«Буду я, буду бессмертен!»: об истории «несвоевременных» публикаций стихотворений Г. Державина

 

Анна Андреевна Савченкова (Москва)

«Статуи живой мертвенности»:

автоматоны как симптом времени

 

Сергей Михайлович Пинаев (Москва)

В ловушке времени, или Трагическая своевременность истины (по рассказам Амброза Бирса)

 

Анастасия Романовна Никонова (Москва)

Синхронизация сознания: личная темпоральность

и темпоральность революции в био-интервью С. Третьякова «Дэн Ши-хуа»

 

Никита Александрович Вальянов (Красноярск)

Кризисное время и его отражение в русской прозе рубежа XX-XXI веков: художественный опыт О. Павлова и М. Тарковского

 

 

 

15-45

Варианты своевременности

Ведет заседание Александр Юрьевич Сорочан

 

Светлана Витальевна Гусарова (Москва)

Историчность (не)своевременного:

рок и случайности правления династии Годуновых

 

Ольга Александровна Кузнецова (Москва)

Эмблематическое «вовремя» и его трансформации

в культуре XVIII в.

 

Светлана Сергеевна Царегородцева (Москва) 

 «Я – вернувшаяся река»: своевременность тихой поэзии

в литературном процессе XXI века (на примере лирики

В. Твороговой)

 

Олег Иванович Федотов (Москва)

Хронос, Кайрос и Эон — покровители разных времен

 

 

Регламент выступлений:

доклад – до 15 минут; обсуждение – 5 минут

 

11 апреля

Пространство своевременных решений

 

Отъезд в 8-00 (от цирка),
возвращение в Тверь (ж/д вокзал) в 19-30

 

 

Маршрут:

Тверь – с. Выдропужск (музей трех дорог, путевой дворец, могила С. Чевакинского) – д. Подол (музей сельской школы, музей «Дом лоцмана») – гор. Вышний Волочек (обзорная экскурсия, водная система, дача Рябушинских) – Тверь

 

О техническом. О количественном. Ну или о социальном. Заметку можно пропустить как чисто производственную
Я так за числом подписчиками сообщества не слежу, кличей на подписку не объявляю, ну так, заметил один раз следующую сотню. По разным причинам, в основном потому, что опасаюсь нагрузить себя ещё и какими-то дополнительными обязательствами или функциями вроде модерации комментариев, полезнее делать что-то другое помимо мониторинга за группой. Но тут был к предыдущему посту несколько стрёмный комментарий, который я решил подержать пару дней неудалённым просто качестве некоторого странного ракурса.
Так что мелькнула мысль, что он кому-то может в разной степени или даже совсем не понравится, так что на всякий случай количество подписчиков записал, чисто для эксперимента, кто-то среагирует болезненно и отпишется. И вот сегодня смотрю было 363, стало 327.
Задумался: неужели разные всякие просветители-антимасоны всё-таки могут так народ распугать, да ещё и несколько постфактум. Пришлось первый раз за всё время работы сообщества залезть в статистику.
Так вот, оказывается, Вконтакте совсем недавно облагодетельствовал администраторов сообществ функцией актуализацией активностей:
-----------------------------------
С 30 марта в сообществах и профилях начала работать автоматическая система актуализации базы подписчиков. Теперь статистика будет отображать только действующую аудиторию. Это поможет авторам и рекламодателям прозрачнее анализировать вовлеченность и рекламные интеграции, а алгоритмам — эффективнее продвигать контент.
В течение нескольких недель система постепенно исключит из подписчиков сообществ и личных страниц все неактуальные профили — те, что были заблокированы на платформе навсегда или удалены. Поскольку такие аккаунты не взаимодействуют с контентом, актуализация базы не повлияет на охваты контента. В дальнейшем актуализация в сообществах будет происходить ежедневно в автоматическом режиме.
-------------------------------------
Ну то есть вероятнее всего эту «неактивность» Вконтакте и списал с баланса.
Я, кстати, всё-таки задумывался пару раз: за двенадцать лет сообщества всякое разное могло произойти. Некоторые, насколько я знаю, уехавшие из страны, удалили свои профили из Вконтакте или просто неактивны. Кого-то из подписчиков, которых я знал лично, увы, уже не с нами. То есть у сообщества — возраст солидный, и как раз этот манёвр со статистикой пользователей Вконтакте действительно именно на эту группу мог повлиять.
Так что, если признать статистику Вконтакте ревалентной, то 36 человек (или 10% от общей накопленной аудитории) по разным причинам на сообщество внимание не обращают, неактивны, «не взаимодействуют с контентов» и всё прочее, что там подразумевают социальные или маркетологические функции.
Будем знать, насчёт учитывать — не знаю. Может быть, когда-нибудь руки дойдут и до целенаправленного формирования аудитории.
Ну а всем, кто по разным причинам не с нами, спасибо за первоначальный интерес.
Всем реагирующим, спасибо за текущую активность.

Ну и ещё по знаменательным датам: сегодня день рождения и 140 летний юбилей Николая Гумилёва по старому стилю.
По новому стилю (и официально), мы будем отмечать 15 апреля 2026 года.
Повод уже есть, как минимум — начать потихоньку готовиться.

Почему это важно для темы нашей группы? Именно об этом я и попробую поразмышлять в ближайшие 12 дней.
Николай Гумилёв — фигура удивительная: поэт, путешественник, воин и, если глубоко задуматься, — прародитель нашего отечественного поэтического трансгуманизма (непоэтическим таким отцом, пожалуй, был один Циолковский):
Так, век за веком — скоро ли, Господь? —
Под скальпелем природы и искусства,
Кричит наш дух, изнемогает плоть,
Рождая орган для шестого чувства.
Едва я начал вспоминать и приводить мысли в порядок, как сразу же наткнулся на прошлогодний обзор на «Горьком». Очень советую:
https://gorky.media/context/dva-stihotvoreniya-nikolaya-gumileva/
Как раз два стихотворения из 90-х — «Шестое чувство» и «Слово» — мне всегда казалось походили на фэнтези более всего. Пожалуй, именно их я могу назвать мостиком, соединившим для меня тогда, в подростковом возрасте, две литературные традиции: отечественную и зарубежную.
В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо Свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.
Если мне не изменяет память, даже Олди тогда были со мной солидарны — что меня сначала удивило, а потом, наоборот, подсказало верное направление. Так что я должен признаться во временной, возможно, подростковой любви ко всему вот этому.
Сложилось так, что Серебряный век я проходил в школе как раз в тот период, когда был на пике моего увлечения фэнтези. Девятый класс, если не ошибаюсь (уже одиннадцатилетка), 1993 год. Помните? Тогда был то ли самый зенит, то ли уже начало заката серии «fantasy». Практически вся ударная классика, уже вышла.
Сейчас, конечно, понимаешь, что у Гумилёва было и другое, до чего я в школе просто не добрался: более мистическое и более экзотическое.
А ещё был «Маг» Андрея Белого, посвященный Брюсову:
Я в свисте временных потоков,
мой черный плащ мятежно рвущих.
Зову людей, ищу пророков,
о тайне неба вопиющих.
Иду вперед я быстрым шагом.
И вот — утес, и вы стоите
в венце из звезд упорным магом,
с улыбкой вещею глядите.
У ног веков нестройный рокот,
катясь, бунтует в вечном сне.
И голос ваш — орлиный клекот —
растет в холодной вышине.
В венце огня над царством скуки,
над временем вознесены —
застывший маг, сложивший руки,
пророк безвременной весны.
В общем, ощущения от всяких там акмеистов и символистов, от чтения фэнтези и от созерцания закатов с пламенеющими облаками были примерно одинаковыми. И иногда они заставляли искать в школьной программе (а тогда в ней было всё) что-то еще. Например, Николая Заболоцкого.
Да что там говорить — фэнтезийную тему в разных трактовках можно найти даже в «Сероглазом короле» Ахматовой.
Думаю, это отличный повод, чтобы наконец немного поговорить о фэнтези и Серебряном веке.
С довольно чистого листа: именно к этому вопросу я никогда раньше не возвращался, но мне до сих пор кажется, что в классической отечественной литературе не было ничего более близкого — а иногда и предвосхищающего — тогда еще не существовавшую западную традицию. Хотя главное измерение Серебряного века, наверное, всё же мистика.
Хотя, вспомнил я ещё одно из прочтённых тогда стихотворений Гумилева, было иногда там и то, что читатели сейчас воспримут как «хоррор»:
Я долго шёл по коридорам,
Кругом, как враг, таилась тишь.
На пришлеца враждебным взором
Смотрели статуи из ниш.
В угрюмом сне застыли вещи,
Был странен серый полумрак,
И точно маятник зловещий,
Звучал мой одинокий шаг.
И вообще, петербургская литература — в смысле литературная среда, в прошлом, недавнем прошлом и, возможно, в настоящем и будущем — это один долгий Серебряный век. По самоощущению и взгляду на мир.
Сейчас, конечно, на Серебряный век интереснее и перспективнее смотреть с гностической позиции. То есть приплетать к Гумилёву «Розу мира» Андреева и дальше чесать куда-нибудь — к Толкину или даже к Желязны.
Серебряный век я до сих пор люблю, но держу его на некоторой дистанции. Хотя, например, «Девушка пела в церковном хоре...» за последние четыре года вспоминалась мне не раз.
В общем, как бы ещё когда-нибудь добраться до Серебряного века в плане параллелей. Там и с гностической традицией есть что взять, и того же де Ружмона можно приплести. А гностики, уж всяко, лучше, чем масоны.
P.S. Себе для закладки — еще одна ссылка, по Андрею Белому и кое-чему продолжающему:
https://magazines.gorky.media/slovo/2012/74/provokacziya-magizma-ognennyj-angel-bryusova-v-kontekste-serebryanogo-veka.html
Не знаю еще, с какой стороны в итоге получится подойти к этой теме. «Когда б вы знали, из какого сора...» — но она неминуема.
Заранее прошу прощения у тех, кому покажется странным, что я буду тянуть Гумилёва и других поэтов в довольно эфемерную и временную конструкцию фэнтези. Но куда только литературоведы за более чем сто лет разбора его творчества не тянули — и в православные, и в масоны… Так что фэнтези — не самый дикий вариант.
Отсюда, конечно, можно отправится куда угодно, но как раз условность фэнтези не даст зайти уж в самую дичь. В конце концов фэнтези — отличная прививка от архаики (той её частью, которую ещё называют мракобесием) и фашизма.
Все иллюстрации к этой заметке более-менее современные Серебряному веку по месту и времени, кроме последней иллюстрации, Уильяма Блейка. Именно она, пожалуй, послужит мостиком для увязывания отечественные традиции символизма и мистики с оригинальной, или, если хотите, западной.

А ещё сегодня День рождения Дениса Гордеева.
Я говорю ещё, потому что сегодня будут и другие поводы для знаменательных дат и юбилейных текстов, как бы всё успеть.
Недавно посмотрел свежим взглядом на заставку группы: там использованы целых шесть иллюстраций Дениса Дмитриевича. Будем считать, что это дань уважения, хотя я просто выбирал наиболее интересные моменты из истории издательства и книгоиздания фантастики 90-х: неопубликованные иллюстрации к «Волшебнику Земноморья», иллюстрацию, которую разместили на обложке в серии fantasy «Северо-Запада», по которой, пока такой единственной увиденной воочию, мы можем судить о том, какого они были формата (как по материалам так и по габаритным размерам) и изобразительную эволюцию иллюстраций к Толкину.
Вообще хотелось бы ещё разобрать, лучшее, по моему, творение художника — иллюстрации к серии «Предания седых веков» середины 90-х, потом, в 2015 году переизданные Азбукой (как это часто бывает у художника с обновлёнными иллюстрациями).
Там есть и дополнительный предмет для сравнения, потому что некоторые книги в 90-х вышли в двух вариантах, то есть в итоге у нас есть три варианта в печати и два варианта рисовки.
По сути в 90-е к традиции средневекового манускрипта обратились на моей памяти два художника: известные вам Денис Гордеев и Сергей Юхимов https://vk.ru/wall-21074484_1515. Оба в ней, как мне кажется, наиболее оригинальны и органичны по отношению ко всему остальному их творчеству.
Вообще, давно бы сделал обзор и сравнение переизданий, но под рукой только старые издания, а сканов новых пока не нашёл
В общем поздравляем Дениса Гордеева с Днём рождения, как всегда желаем творческих успехов, и берём обязательство к этой иллюстративной теме вернуться.
На картинках к сообщению книги из серии «Предания седых веков» из 90-х и внутренние иллюстрации современного издания. На 4 и 5 картинке два варианта: из середины 90-х и из 2015 года.

Да и фэнтези Саймака («Зачарованное паломничество», «Братство талисмана») я так и не прочитал.
Как и околофэнтезийное от Хайнайна («Дорога славы», «Магия, ink»). Что с одной стороны хорошо, потому что можно этим заняться, и в любой момент, этот недостаток может пройти. А с другой стороны, возможно, время для самых ярких впечатлений от такого чтения уже совсем упущено.
Что касается образцов или примеров для вдохновения, ориентира и даже подражания для художников-иллюстраторов фэнтези, эстафеты или традиции, в оформлении, которой не было в отечественном книгоиздании (кстати, похожая проблемы была и в переводе), то в «Северо-Западе» это решалось, как мне кажется, системно. Рано или поздно напишу про первые иллюстрации в серии fantasy и про Вадима Пожидаева. А также про редакторскую работу в текстах.

МАКСИМ НИКИТЕНКО ИЛЛЮСТРИРУЕТ САЙМАКА, 1992 год
Страничка вторая
Хочу отметить нестандартный облик всяческих чудищ да драконов. Визуальные стандарты Властелина Колец с остроухими эльфами и уродливыми орками еще не были воплощены в красках.
Говоря современным языком, крайне мало было референсов для художника, а традиции, помимо сказочной, не существовало вовсе.
Никитенко предложил свое оригинальное видение солдат темной армии зла.
Надо сказать, что в 1992 году это производило впечатление.
Да и сейчас выглядит, на мой вкус, интересно.

Новое — это ещё иногда и неизвестное старое. В репосте то, до чего не дотянулись мои детские любопытные ручки в 90-е: то есть на полках книжных я книгу помню, а на то что внутри взглянул опосредованно только сейчас. Почему-то этого многотомного Саймака, наряду с собранием Роберта Хайнлайна в серии «Stella», я так и не увидел, хотя и те и другие серии были, как оказывается, проиллюстрированы, да и обложки неплохие. Почему так сложилось, я даже затрудняюсь сказать.

МАКСИМ НИКИТЕНКО ИЛЛЮСТРИРУЕТ САЙМАКА, 1992 год
Страничка первая
В 1992 году московское издательство Интерфейс, созданное писателем Дмитрием Исаковым, задумало выпустить многотомник Саймака.
Выпускать малые и большие собрания тогда было перспективным направлением, достигшим своего пика в изданиях Поляриса.
А Интерфейс сначала хотел выпустить десятитомник, потом пятитомник, но сделал только четыре тона.
Зато томики были хорошо иллюстрированы.
Сегодня мы полистаем первый том с романом "Братство талисмана" и рассказами.
Оформил и проиллюстрировал томик художник Максим Никитенко.

А ещё именно сегодня, 1 апреля 2026 года, исполняется 100 лет со дня рождения Энн Маккефри
--------------------------
По этому случаю можно почитать кое-что из свежих публикаций по теме, например: «Энн Маккефри в студенческие годы» https://fantlab.ru/blogarticle95425
А я попробую сегодня обобщить всё, что могу в перспективе рассказать о «Пернском цикле» или цикле «Всадники Перна» (Dragonriders of Pern).
Вообще при всём моём неоднозначном отношении к циклу в целом впору писать литературоведческую статью со всякими разными примерами и семиотическими последовательностями. «Всадники Перна» Маккефри представляют собой удивительно удачный сплав нескольких компонентов. В основе, которая практически сразу заслоняется выразительной мифопоэтикой драконов и полёта, лежит НФ: планетарная фантастика в разрезе колонизации. Но, как всякая хорошо или удачно написанная находка, после больших, космических, колонизационных мазков пролога начинается эта история камерно, как история наследницы Лессы, прозябающий в роли местной золушки. Лесса — умная, талантливая и обладающая даром героиня, забитая, непризнанная, поэтому с ней очень легко себя ассоциировать юному читателю. Но всё это без иронии: вся избранность главного героя у Маккефри в пример сбалансирована по сравнению со всеми последующими сюжетными построениями в этом ключе других авторов.
Поэтому, честно говоря, вот лично мне совершенно не хочется ковыряться в НФ-составляющей, она здесь достаточно условна. А вот что касается впечатлительной или фэнтезийной части, мифопоэтики, и геройского нарратива мыслей много.
Что интересно формально? Публикационная или литературная судьба одной пары известных произведений — один нарратив, похожий сюжет, с некоторой интерпретацией. Энн Маккефри вначале опубликовала первую часть «Поиск Вейра» (Weyr Search) в октябрьском номере журнала Analog за 1967 год, где излагалась эта история золушки, в 1968 году эти две повести были объединены (с добавлением дополнительного материала) в роман «Полёт дракона» (Dragonflight). «Поиск Вейра» получил премию «Хьюго» в номинации «Лучшая повесть» в 1968 году.
Чуть менее тридцати лет спустя Джордж Мартин опубликовал «Кровь Дракона» (Blood of the Dragon) в июльском номере журнала Asimov‘s Science Fiction за 1996 год, в том же 1996 году вышел роман «Игра престолов» (A Game of Thrones), в который повесть вошла как сюжетная линия Дейенерис (в значительной степени неизменная). «Кровь Дракона» получила премию «Хьюго» в номинации «Лучшая повесть» в 1997 году.
Некоторое отличие состоит в том, что у Маккефри сюжет в сборной книге получается линейным (скорее всего потому, что продолжение, которое потом стало второй частью романа были опубликованы уже в следующих номерах), а у Мартина главы Дейенерис перемежаются с событиями в другой части мира.
Что такое «Полет дракона» и многие последующие продолжения, исходя из базового нарратива? Это — история золушки, которая, кстати, используется в фантастике на так уж и редко: и как база, и как контрапункт. Вообще золушек, драконьих всадниц и драконьих Золушек вполне можно насобирать, как в качестве пар для сравнения, так и построить несколько литературных эстафет.
Так что я давно хочу всё это утилизировать в тексты, большие и малые, да и вообще написать про «драконьих Золушек», которых у нас даже не две.
Посмотрел я, что у меня накопилось по теме Маккефри.
Крупные формы — черновики на сайте:
— «Дракономашины или аналоговая Маккефри» — про журнальное иллюстрирование Маккефри, где драконы похожи на некие машины или на пухлых роботов из палпа 30-40-х годов. Здесь как раз очень уместно поговорить об НФ-составляющей,
— «Такие разные драконы Энн Маккефри» (разбор иллюстраций на суперобложках в серии fantasy и оригиналов Уэлана),
— «Конструирование и деконструкция истории «Золушки с драконом»: Маккефри, Мартин, Суэнвик, Шепард и даже Ле Гуин» — когда-то это была заметка простое литературоведческое сравние повести «Вейр в поиске» (Weyr Search) Маккефри с повестюшкой Мартина «Кровь дракона» (Blood of the Dragon), их довольно сходной литературной судьбе с поправкой на время публикации, но которое постепенно и даже целенаправленной вылилось в энное количество страниц, и которое даже для публикации на сайте нужно разбить на четыре-пять частей.
В малой форме, в черновиках группы Вконтакте:
— Развилка издания и перевода — «Белый дракон» от «Лейлы» и «Северо-Запада» и Т. Сайнера и Гали Трубициной,
— Что хорошего в цикле «Всадники Перна» Энн Макефри, в частности в первой трилогии (основной трилогии) «Полет дракона», «Поиски дракона» и «Белый дракон»?
— «Наездники Перна» Мак Кафри или самиздат «Всадников Перна» — про ненаглядный фантастический самиздат СССР 80-з, тексты самиздата и в итоге переводную множественность первого романа,
— Сайенс фэнтези и его фэнтезийные паттерны: «Перн», «Иеро» и «Освободитель».
В общем, всё довольно проработано, осталось как-то это всё закончить и попробовать уложить в последовательность публикаций: что-то вроде года Энн Маккефри.
Плюс не забываем про недавний пост про иллюстрирование промежуточной или второй трилогии https://vk.com/wall-21074484_1835
В качестве картинок к посту добавлены внутренние иллюстрации из журнальной публикации как «Поиска вейра» (Weyr Search) так и «Драконьего всадника» (Dragonrider) — то, что потом стало первым романом сериала, «Полёт дракона».

Гед — Сильвестр Сталлоне (и даже Патрик Суэйзи), Гэндальф — Шон Коннери и Корвин — Тимоти Далтон, несколько забавностей из иллюстрирования 90-х
------------------------------
Попробуем сегодня написать что нибудь из разряда забавного, ну или хотя бы собрать вместе кое-что весёлое.
Название прозвучало прямо как форумные обсуждения середины-конца двухтысячных, когда литературные вопросы уже обсуждать надоело, так что они иногда сменялись на вялые дискуссия про то, кому из современных актёров бы сыграть в экранизациях какого-нибудь великого фэнтези, фильм-трилогия ВК Джексона немало этому поспособствовал.
Итак, небольшая коллекция забавного к первому апреля. Эти иллюстрации мы уже здесь видели в разных качествах.
У нас есть Гед, несколько напоминающий Сталлоне на безымянной иллюстрации 1.
Затем Гэндальф почти Шон Коннери на картинке 2, 3.
И Корвин с профилем Тимоти Далтона на картинках 4 и 5 (эти четыре иллюстрации Ашмариной).
Мне в то время удалось увидеть воочию только страницы книги со специфическим Корвином.
Я специально привёл по два рисунка. Как мне показалось, Коннери и Далтон у Ашмариной — это была отчасти «пасхалка», просто потому что на других рисунках соответствующие персонажи похожи на кинозвёзд уже чуть менее. То есть на всём комплекте иллюстраций по одному изображению с явным сходством, и смутное похожесть на всех остальных.
Ну и раз тут зашла речь об Ашмариной, в двух примерах из трёх мы обратились к её творчеству, посмотрите заодно на её любовь к китайской символике и в том и другом случае. Кажется, мотив инь-янь, перехода, инверсии, она, вставляла везде, где была сюжетная или стилистическая возможность. Для примера изображения 6, 7, 8 из книг «Маг Земноморья» и «Девять принцев в Янтаре» на 9 картинке.
P. S. Ну и на форзаце того же самого издания «Земноморья» (страница из которого на картинке 1) можно при желании углядеть Патрика Суэйзи, картинка 10. Ну или не углядеть. По крайней мере на тех киноафишах 90-х и двухтысячных, которые ещё оформляли художники, так вполне могли его изобразить. Кстати такой «афишный» стиль обложек — отдельная тема.
Написал этот текст и понял, что тут возможно ещё и инверсия узнавания, из разряда: доктор, а откуда у вас такие картинки? Ну то есть вся похожесть — в зрителе, вся «красота» — в глазах смотрящего, и без временного контекста разглядеть одно в другом труднее.
Ну или это всё работает в две стороны: художники рисуют что-то похожее на киноактёров восьмидесятых и девяностых, а зрители их успешно «дорабатывает» по шаблонам Канемана, когда узнают. Продолжая психологические аналогии, перенос и контрперенос.

Минздрав на борьбе с курением. Или: «Вы ещё курите? Тогда мы летим к вам».

Видеозапись «Clip by @szfan»:

Анимация иллюстрации к обложке «Дипломированный чародей»

Изучая проблемы жанровой эволюции хоррора, я не раз обращался к антологиям - соответствующие разделы есть в моей монографии "Странная классика: Weird fiction и проблемы исторической поэтики", а также в книге "Границы фантастического".

Но довольно интересно рассмотреть с этой точки зрения серии антологий - особенно ежегодные проекты "лучшего". Мое внимание привлек проект The Year's Best Horror Stories. Первоначально антологии выпускало английское издательство Sphere. Редактором был Ричард Дэвис. Первую антологию перепечатали в Штатах DAW Books. Далее возникла путаница - в Англии появились еще два выпуска, из них в США составили один; третий выпуск американской антологии не имел ничего общего с третьим выпуском английской серии, хотя составителем оставался тот же Дэвис. После этого издательство Sphere утратило интерес к проекту, а в DAW антологии выходили ежегодно - Дэвиса сменил Джеральд Пейдж, а с 8 выпуска редактором был Карл Эдвард Вагнер, с именем которого серия ассоциируется сегодня.

Антологии наглядно отражают не только эволюцию жанра, но и попытки расширить границы хоррора. Дэвис попытался объединить под одной обложкой "страшное" и "фантастическое", отдавая предпочтение "престижным" публикациям (он брал много рассказов из дорогих книг в твердых переплетах и из журналов вроде "Плейбоя"). Итогом стало существенное изменение представлений о хорроре - истории о привидениях соседствовали с рассказами о фантастических изобретениях, а "страшные" сюжеты помещались в научный контекст (это могли быть и гуманитарные, и точные науки). Проект Дэвиса был интересен, но требовал значительных усилий, вдобавок "мейнстрим" не давал достаточно материалов для составления антологий "лучшего за год".

Джеральд Пейдж существенно изменил концепцию - его журнальные проекты ("Ковен 13/ Колдовство и чародейство") позволяют оценить новаторство редактора. Все антологии Пейджа достойны внимания - внесерийные книги "Героическая фэнтези" и "Миры, лишенные имен" посвящены другим жанрам (фэнтези и мистика), но общие установки имеются. Пейдж выбирал рассказы, в основе которых - "странные" идеи, подкрепленные очень тщательной проработкой деталей (недаром рассказы в антологии фэнтези сопровождаются комментариями мастера-оружейника). Синтез вирда и хоррора, предложенный в четырех ежегодных антологиях, вызвал значительный интерес аудитории, но ужасов в книгах становилось все меньше...

Вагнер первоначально попытался продолжить линию, намеченную Пейджем. Р. Кэмпбелл, Э. Бертен, Х. Эллисон, Д. Этчисон публикуются в его антологиях, "странные" рассказы создают ощущение "неуютности", "неприкаянности", эффект "вторжения извне" разрабатывается с завидным постоянством. Но постепенно (мне кажется, после 15-го выпуска) стиль антологий (и принципы отбора текстов) меняются. Интерес к внешним проявлениям странности, к жестокости и черному юмору преобладает - и Вагнер утрачивает аудиторию. В начале 1990-х годов он утратил преимущество на рынке антологий. Можно сказать, что проект умер сам, и это не связано напрямую со смертью редактора. Антологии С. Джонса, Э. Датлоу и других приобретают все больший вес, а серия Вагнера постепенно лишается аудитории. Не помогает даже существенное увеличение объема - достаточно посмотреть на списки "премиальных" рассказов: в первых томах антологии их было значительно больше. А теперь - чрезмерная жестокость отпугивает любителей мистики, а "странные" рассказы не пользуются популярностью у  поклонников традиционного хоррора. Вагнер попытался угодить всем - а это ничем хорошим закончиться не могло.

Чтобы подтвердить свои теории, я решил перевести несколько антологий из этой серии. Разумеется, не все - времени не так много, да и гонорар мне за это никто пока не платит. Конечно, четыре антологии Пейджа со временем сделаю - они представляют огромный интерес. А начну с самой первой антологии Дэвиса, в которой читатели найдут "стандартный" (хотя и очень недурной) рассказ Р. Блоха, одну из ранних "странных" историй Р. Кэмпбелла (в "Шраме" он попытался - как мне кажется, не вполне удачно - использовать приемы Э.Г.Мейерштейна и других авторов 1920-1930-х годов, объединив их с "послевоенным" материалом), канонический рассказ Э. Бертена, фантастику Р. Нортона и Э.Ч. Табба, лавкрафтианский пастиш Б. Ламли - и один из самых эффектных рассказов классической серии "историй о привидениях" - "Когда наступит утро...". Есть блестящие рассказы о детях (особенно "Тихая игра" С. Фремлин) и вечнозеленая классика ("Жертва" Р. Матесона). В общем, это нескучная и оригинальная книга, помогающая понять перспективы развития хоррора и вирда в 1970-х

 Прочитать антологию можно здесь. Там же появятся и остальные переводы в рамках этого проекта

***

В последнее время вал нейропереводов захлестнул сеть. Не спорю, искусственный интеллект очень помогает в работе, и я пользуюсь онлайн-словарями, конечно. Но труд энтузиастов, с одной стороны, как-то неловко осуждать (люди искренне интересуются теми или иными авторами и жанрами, по большей части работают на чистом энтузиазме...), а с другой стороны, и похвал этот труд не заслуживает (я как-то посмотрел высоко оцененные читателями нейросетевые переводы рассказов "Новой волны" - и обнаружил, что прямых ошибок нет, а количество недочетов переходит в качество. Вместо авторского текста получается несомненная ересь). Подсчитывать промахи ИИ я не собираюсь - время дорого. Но и читать такие переводы - лично я не могу... В общем, в антологиях я по-прежнему использую некоторые старые переводы рассказов, разумеется, указывая переводчиков. Что-то со временем допереведу, но по крайности это будет мой перевод, а не создание электронного мозга, которому место в рассказах ужасов и в странных историях.. .

В прекрасной библиотеке Imwerden появилась последняя, посмертно изданная книга Е. П. Беренштейна "Вещальное". В книгу, помимо прочего, включены переводы, в том числе - из книги Ф.Б. Лонга "В блеске майя". Е.П.Б. перевел весь сборник, изданный в малотиражке; в книге "Вещальное" представлены некоторые из лучших стихотворений Лонга.

Ефим Павлович был не самый простой и не идеальный человек, но когда талантливые люди бывали "простыми" и "идеальными"?  Любителям вирда очень рекомендую в книге прочитать рассказ "День IV". Е.П.Б. считал его своим лучшим прозаическим произведением и часто читал на публике. Первый раз от этого жуткого чтения мне стало физически плохо - текст действительно тяжелый и страшный, а в исполнении автора он звучал совершенно макабрически (по-моему, в сети даже есть видео). Сюжет узнаваем - но дьявол, как обычно, кроется в деталях.

Вечная память замечательному человеку, поэту, писателю и переводчику! Я давным-давно написал о Е.П.Б. небольшую статью, она должна была выйти в РИПОЛе в приложении к одному из переводов Беренштейна. Но - пока этого не случилось, возможно, и не случится... Но сами-то переводы остались, как и стихи и проза... А вот страница Беренштейна в "Филологическом некрополе".

 Конференция в рамках проекта ИМЛИ состоялась 3-5 марта.

Программа здесь: https://imli.ru/images/Программа_конференции_Фантастическое_2026_1.pdf

Было интересно - пожалуй, более занимательно, чем в прошлом году. Конечно, программа огромная, и среди докладов проскальзывало нечто вроде "Бахтин устарел лет десять назад" и "Все инклинги разделяли единое представление о фэнтези". Но были и очень интересные сообщения, хотя теория, как мне показалось, изрядно оторвана от практики - иногда теоретические построения глобального характера выстраивались на основе 2-3 текстов. Однако даже сомнительные доклады содержали элемент провокации и научная дискуссия задалась...

Я выступил с докладом "От теории экстаза к теории пространства: автобиографии Артура Мейчена". Вероятно, со временем эта работа появится в печати - в серии Codex Manuscriptus или в каком-то другом издании. Закончил очередную монографию... Но информацию о ней пока не выкладываю - в издательство не сдана.

 

Получил авторский экземпляр книги Блэквуда, вышедшей в серии "Книга Чудес". Два сборника под одной обложкой. Почти все переводы - мои. Интересный был опыт и сложный. Возможно, кто-то мог бы перевести эти тексты иначе, однако никто пока не решился... 

К сожалению, дилогию о Ле Валлоне в серию так и не отдал - денег, как я понял, у издателей нет. В качестве приятной новости - для следующего издания "оПУС-М" получил мои переводы текстов, написанных по итогам путешествия по Дунаю. Читатели смогут узнать, как Блэквуд подступался к сюжету "Ив" и как решал эту тему в разных жанрах - от очерка для детей до эссе. Что-то из этих текстов непременно размещу в блоге.

***

И еще о судьбе моих переводов. Увидел, что какие-то анонимные деятели тиснули роман М.Р. Джеймса "Пять фиалов", не указав переводчика, вероятно, из чистой скромности. За эти "фиалы" я долго бился в свое время и оттого присвоение чужого особенно заметно. Я понимал, что там должны быть "склянки" (и меня коллеги долго пытались убедить в единственной верности этого, в общем, правильного варианта), но придумал стилевое решение и несколько приемов, позволивших сделать перевод "книжным" стилем.  Доселе мои переводы тащили пару раз - но тексты давно лежали в сети, и я особенно не жалел, тем более что располагались книголюбы в другом государстве. Нынешнее происшествие со скромными любителями готической классики (они, кстати, и статьи моих коллег поперли, не спросив разрешения) - железное подтверждение того, что Бог троицу любит. Но Он же и шельму метит...

С самого начала года в канале не было постов. Во-первых, потому что была заранее вполне прогнозируема будущая неопределённая ситуация с Телеграмом, во-вторых, потому что как раз занимался приведением в порядок черновиков. Теперь ситуация более-менее понятна, будем разбираться. Всё синхронизирую с Вконтакте примерно в начале апреля: надо ещё определиться с форматом постов Вконтакте, общим перечнем черновиков и форматом/функционалом канала уже непосредственно в группе Вконтакте, да и с колонкой в Фантлаб.

Закончил и передал издателям переводы поздних сборников Блэквуда. Особенно приятно, конечно, что на русском выйдет полный текст книги "Потрясения" - в последнее время тиражируется сокращенный вариант или в текст вносятся исправления на основе разных версий рассказов. А в полной версии сборник идеально выстроен и продуман, я попытался эту продуманность подчеркнуть. Может показаться (об этом недавно писала А.А. Липинская), что в книге "случайным образом" собраны разные - в жанровом и стилистическом отношении - истории. Но это мнение, по-моему, ошибочно: все рассказы посвящены раскрытию теории Гурджиева, во всех текстах речь идет о нарушении автоматизма существовании, о пробуждении человека к подлинной жизни в подлинном мире - а такое возможно только в результате потрясения. Блэквуд написал страшную и одновременно очень светлую книгу - сейчас это свойство кажется особенно ценным. Если в "Огненных языках" ужас чрезмерен и порой вызывает ощущение безнадежности (в книгу включен самый, по-моему, кошмарный рассказ писателя "Малахайд и Форден"), то в "Потрясениях" страх - это не "маленькая смерть", а "открытые врата". Спасибо Блэквуду за удивительные откровения!

В отличие, к примеру, от книги "Огненные языки" библейские аллюзии в позднем сборнике не играют существенной роли; впрочем, я принципиально старался не давать никаких пояснений (лишь в некоторых случаях, где подтекст не вполне очевиден). Увы, достаточного количества подготовленных читателей для этих книг не найдется - и аудитория их не увеличивается... Суждения "знатоков" у меня давно вызывают грустную улыбку. До сих пор вспоминаю дивную рецензию на рассказ "Ветхие одежды", где шибко грамотный читатель рассуждал об ошибочном переводе заглавия: библейские аллюзии ему, конечно, остались непонятными, хотя куда уж яснее, кажется... Впрочем, к рассказу, который я предлагаю вашему вниманию, я примечание все-таки сделал: цитата не самая известная, более того, для понимания важен не один стих, а целая глава из библейской книги... Приятного чтения!

Нитка, втрое скрученная…[1]

 Время от времени мы читаем истории о поразительных переживаниях, которые испытывают некоторые люди в моменты необычного осознания, — и улыбаемся высокомерно и недоверчиво. За улыбкой скрывается подозрение, что это своеобразный трюк, игра воображения, во всяком случае, иллюзия. Однако случай Малкольма Маккуитти, по его собственному описанию, не похож ни на трюк, ни на игру воображения, ни на бред.

Шотландец, твердолобый, пятидесятилетний холостяк, не отличавшийся чрезмерной доверчивостью, он принадлежал к числу неразговорчивых людей, лаконичная речь которых свидетельствует, что они говорят правду. Маккуитти имел приличный доход и жил в уютном собственном доме недалеко от Пикадилли. Черты его лица можно было назвать твердыми и красивыми: широкие скулы, редкая очаровательная улыбка, от которой вспыхивали огоньки в голубых глазах, и мягкий, глубокий голос. Женщинам нравился Малкольм Маккуити, только он говорил так мало, что женщинам не удавалось ничего добиться. Он смотрел в разные стороны и улыбался, но не заговаривал без необходимости. Хозяйки приглашали Маккуитти, потому что он нравился женщинам; он соглашался, потому что, как ни странно, такому необщительному и неразговорчивому человеку нравилось встречаться с людьми. Пожалуй, правильнее было бы сказать, что Маккуитти наблюдал за ними. На вечеринке у миссис Макфарлейн он, в частности, некоторое время следил за бледной темноглазой женщиной, прежде чем заговорить с ней.

Он не видел женщину ни за обеденным столом, ни в гостиной, пока не объявили, что подан ужин; только позже, когда еще человек двадцать гостей собрались послушать музыку, он впервые обратил внимание на бледное, меланхоличное лицо; черные глаза пристально смотрели на него с другого конца переполненной комнаты. Маккуитти стоял, прислонившись к стене ниши в глубине помещения; все стулья были заняты, и он наслаждался, разглядывая публику с высоты, — как вдруг ему показалось, что в толпе перед ним мелькнуло чье-то лицо. Маккуитти утверждает, что, в первый раз встретив пристальный взгляд, устремленный на него, он почувствовал смутное беспокойство, только беспокойство, а не настоящее смущение. Взгляд был настолько прямым, что Маккуитти почувствовал в этом взгляде решимость и целеустремленность.

Он отвернулся, пока в душной, переполненной комнате гремело пианино, но через мгновение снова посмотрел на женщину. На сей раз он пригляделся повнимательнее. Белое лицо, возможно, немного печальное, сначала показалось невыразительным, но в глазах было то, что можно назвать притягательным. Именно глаза приковали его внимание. Маккуитти было трудно не смотреть на них, и чем больше он избегал их взгляда, тем чаще ловил себя на том, что оборачивается, чтобы посмотреть снова. Пианино смолкло, и среди грохота аплодисментов немузыкальной толпы (аплодисменты затянулись надолго, потому что гостям стало слишком скучно) он заметил, что черные глаза всматриваются, наблюдают, следят за ним еще пристальнее, чем прежде. Пианино заиграло снова, исполнитель угадал по лицу хозяйки, что публика ждет номера на бис, и Маккуити ждал, а обмен взглядами продолжался. Он никогда не встречал такого пристального взгляда, который настолько трудно истолковать. Не было ли это приглашением? Слабое чувство беспокойства появилось и исчезло. Маккуитти был озадачен и заинтригован. Он решил приблизиться к женщине, хотя и не вполне понимал, зачем это делает.

В суматохе, последовавшей за финальным музыкальным номером, он искал ее, но не мог найти. Женщины нигде не было видно. Маккуитти хотел заговорить с ней, хотя и не знал точно, что хочет сказать. Он не испытывал ни малейшей склонности к флирту; он просто хотел узнать ее, услышать, как она говорит, услышать, что она хочет сказать — как будто знал, что она хочет сказать что-то особенное. Эту деталь он подчеркивает — ей было что сообщить. Взгляд женщины, по-видимому, выражал такое желание. Из-за давки в комнате, на лестнице, на пути к обеденному столу все перемещения совершались медленно и с трудом. Знакомые постоянно задерживали Маккуитти, он нигде не мог увидеть женщину и в конце концов сдался, решив вернуться домой. Он спустился вниз, чтобы взять пальто и шляпу, и тут, в холле, перехватил ее — вернее, мельком увидел, как она выходила.

То, как легко женщина ускользнула от него, озадачило Маккуитти, но в столь многолюдном собрании подобное казалось вполне естественным; другие люди прежде сталкивались с такими же, совершенно непреднамеренными исчезновениями. В дверях холла, когда женщина направлялась к своей машине или такси, она на миг остановилась, и Маккуитти двинулся вперед так быстро, как только позволял поток людей, все еще входивших в зал. Казалось, через мгновение Маккуитти уже оказался рядом с женщиной, но, добравшись наконец до нее, обнаружил, что ему нечего сказать. Ни одно слово не приходило ему на ум. Однако у нее слова нашлись, и она их произнесла, и, пока она говорила, Маккуитти снова осознал, что именно ради того, чтобы услышать голос, он и стремился к ней так настойчиво.

— Je vous attends, — раздался хриплый шепот. — Il y a longtemps que je vous cherche — si longtemps. (Я жду тебя, я искала тебя долгое время — так долго.) — И она ушла.

Малькольм Маккуитти вернулся домой, все еще ощущая необъяснимое беспокойство. Слабого знания французского, которого он достиг, было достаточно, чтобы понять — женщина говорила не как настоящая француженка. Иностранка произнесла эти несколько слов странным шепотом. Если бы дверь не захлопнулась так быстро, он бы последовал за женщиной, проводил до машины или такси, спросил ее имя и адрес, а также выяснил бы значение странных слов, но в то же время Маккуитти чувствовал: что-то в нем противится этому поступку, будто на самом деле он не хотел вникать в смысл, будто в хриплом шепоте скрывался слабый предупреждающий сигнал. Во всяком случае, инстинкт заставил его заколебаться, пусть всего на долю секунды, но было уже слишком поздно. Маккуитти снова поднялся наверх, в переполненные комнаты, наконец, отыскал хозяйку и потребовал от нее ответа. Кто эта черноглазая иностранка с чрезвычайно бледным лицом? Чьи это печальные, но в то же время внимательные, острые глаза? Он ждал объяснений.

Миссис Макфарлейн посмотрела на него — рассеянно, возможно, даже немного растерянно — и заявила, что не знает.

— Может, незваная гостья, — рассмеялась наконец миссис Макфарлейн, — но желанная, — галантно добавила она, — раз уж заинтересовала тебя, Малькольм. — Он пожал плечами, понимая, что больше расспрашивать не о чем. Хозяйка чем-то озабочена, подумал он, и это вполне естественно, ей следовало позаботиться о гостях; Маккуитти отправился домой неудовлетворенный, чувствуя легкое волнение, к которому теперь, как он заметил, необъяснимым образом добавился и намек на тревогу. Личность незнакомки необычайно заинтересовала его.

Оказавшись в уютном одиночестве в своих комнатах, когда прислуги не было дома, он принялся обдумывать все случившееся так тщательно, как только мог — но обнаружил, что его мысли не хотят сосредотачиваться на странной женщине, а упорно устремляются к другим проблемам, совершенно не связанным с ней. Вместо того чтобы думать об интригующей женщине с темными глазами, Маккуитти внезапно подумал о лошадях. О лошадях, а затем — совершенно необъяснимо — об отце, а также о деде.

Но почему лошади, и почему его отец и дед, спрашивал себя Маккуитти, когда на самом деле ему хотелось думать о странной встрече, которая вызвала такие неприятные, почти нежелательные эмоции?

Он продолжал свои попытки. Но женщина упорно не поддавалась напору его мыслей, потому что всякий раз, когда Маккуитти начинал думать о ней, мысли его обращались к лошадям — прежде всего к лошадям. Следует признать, что лошади были его страстью. Он не делал ставок, но был совладельцем конюшни, и удача улыбалась ему. Он первым в семье увлекся верховой ездой; его отец и дед не интересовались скачками. Лошади, так или иначе, были у него в крови. А еще, как ни странно (хотя Маккуитти редко задумывался о подобных вещах), было и некое сходство в судьбах его предков. Падение его деда из окна верхнего этажа, как решили тогда, было, конечно, несчастным случаем — Маккуитти был маленьким мальчиком, когда это случилось, — и отец утонул, конечно же, в результате несчастного случая.

Маккуитти не очень любил отца. Он боялся деда; Маккуитти помнил его очень, очень старым, превратившимся в настоящую развалину. Довольно страшная фигура старика живо представилась ему сейчас. Он удивился внезапной, непрошеной мысли, промелькнувшей в подсознании, — жизнь, в конце концов, на самом деле не стоит интереса; лучше покончить с ней прежде, чем разложение и старость, которые неизбежно придут в конце концов, проявятся во всем своем ужасе. Нежеланная! Была ли она совсем нежеланной, эта смутная мысль? Две идеи смешались в его мозгу — решительный исход и лошади...

Страсть к лошадям и презрение к течению жизни, которая, если разобраться, должна привести к старческой беспомощности, были заложены в его характере. Почему эти мысли возникли именно тогда, когда Маккуитти хотел сосредоточить ум и память на совершенно другой проблеме — этот вопрос смущал и раздражал его. То, что отец и дед вторглись в его мысли, он объяснил, пожалуй, проще: миссис Макфарлейн, так уж случилось, занимала дом, который много лет назад был городской резиденцией его семьи; в этом доме прошло детство Маккуитти, и из окна верхнего этажа его дед ухитрился упасть; из этого дома и его отец отправился в последнее путешествие — к лодке, на которой уплыл по Темзе. Здесь связь удалось легко объяснить, поскольку она была вполне очевидна. Маккуитти смущало постоянное присутствие лошадей, причем лошадей в сочетании с чем-то другим…

В конце концов, он лег спать, и ему снова приснились лошади, но в его снах не было и следа иностранки. Во сне он скакал верхом, всегда мчался изо всех сил, надеясь отыскать отца и деда в бессмысленной гонке…

В следующий раз он увидел женщину неделю спустя, в паддоке на скачках — и снова мельком. Она сразу растворилась в толпе. Через ограду, отделявшую Маккуитти от женщины, он почувствовал взгляд черных глаз, повернулся, посмотрел прямо в лицо незнакомки, заметил многообещающее выражение — на сей раз Маккуитти знал, что это приглашение, — а затем, ворвавшись на конюшню, где собралось довольно много людей, не обнаружил и следа иностранки. Именно в этот раз Маккуитти предпринял решительную, почти отважную попытку проанализировать смесь эмоций, вызванную видом женщины — неоспоримое влечение и странный намек на неприязнь и предостережение.

Первоначальное впечатление, которое произвели на него странные слова: «Я жду тебя, я так долго тебя искала» — никогда не исчезало. Маккуитти, как всегда, было интересно, ему не терпелось узнать, что женщина имела в виду, и в то же время его не покидало беспокойство, чувство, что он боится объяснений, что они каким—то образом окажутся нежеланными, — страстное желание и легкий страх тесно переплелись друг с другом. Однако попытка разобраться в ситуации не привела к удовлетворительному результату. Маккуитти по-прежнему был сбит с толку. Он продолжал то, что он называл «поисками ее» — но без особой сосредоточенности. Он посещал все скаковые состязания, он принимал все приглашения миссис Макфарлейн; он часто посещал ее дом, даже без приглашения; и именно в доме миссис Макфарлейн, который когда-то был домом его детства, усилия Маккуитти были наконец вознаграждены.

До этого момента в истории Малкольма Маккуитти не было ничего особенно необычного, во всяком случае, ничего такого, что требовало бы слишком сложных объяснений. Приняв во внимание нюансы, которые можно связать с определенным темпераментом, нетрудно отыскать немало похожих приключений. Напротив, дальнейшее развитие событий вряд ли удастся сопоставить с другими случаями. Более того, все происходило так быстро, так легко… Когда Маккуитти рассказывал об этом, в своей несколько невнятной манере, он, очевидно, сообщал о действительном происшествии. Он пережил все это на самом деле. Никаких сомнений, даже вопросов у него не возникло. В его рассказе невинно и естественно возникали такие детали, которые заставляли умолкнуть слушателей, готовых высказать критические замечания, вопросы, сомнения. Подобных пауз и возражений рассказчик совершенно искренне не замечал. Очевидно, такие мысли даже не приходили ему в голову.

Вернувшись после месячного пребывания в Шотландии, он снова отправился к миссис Макфарлейн; она устроила своего рода домашнее благотворительное мероприятие, к которому Маккуитти, конечно, не испытывал ни малейшего интереса — и он вдруг обнаружил, что стоит совсем рядом с женщиной, почти прикасаясь к ней. Первым, что он почувствовал, был как будто легкий удар током в руку и плечо; повернувшись и опустив голову, он заглянул прямо в темные глаза женщины. С этого момента события развивались быстро и легко, не было ни пауз, ни каких-либо признаков нерешительности…

К тому времени в доме собралось очень много людей; Маккуитти стоял на лестнице прямо над гостиной и, повинуясь внезапному порыву, решил заглянуть туда, где в дни его детства располагался отцовский кабинет. Маккуитти быстро поднялся на несколько ступенек выше. Дверь была приоткрыта, и он с удовольствием увидел старую комнату, которую так хорошо знал, — это был лишь мимолетный взгляд, потому что шаги, раздавшиеся в коридоре, заставили его снова спуститься вниз и присоединиться к толпе. И как раз в момент, когда он смешался с другими гостями, его ударило током.

Они стояли бок о бок, касаясь друг друга. Он поклонился. Его охватило удивительное чувство близости. В представлениях не было необходимости. Они стояли у стены в дальнем конце комнаты, лицо незнакомки оказалось чуть ниже его плеча. В этот момент ему на ум не пришло ничего, кроме смутных намеков на какую-нибудь французскую фразу, которую следовало бы выучить. Но в этом не было необходимости.

— Пожалуйста, пойдем со мной сейчас, — прошептал голос, который он слышал в воспоминаниях уже сотни раз, на слегка непривычном английском. Это был приказ, которого Маккилтти ни за что на свете не смог бы ослушаться, даже если бы захотел. Как будто с этого момента какая-то сила (не обязательно внутренняя), которой он не мог противостоять, взяла над ним верх. Обычное внимание к тому, что происходило вокруг, обычная логика, обычные рассуждения — все это, казалось, осталось где-то далеко. В дальнейшем его внимание привлекали только определенные вещи, возможно, только определенный порядок вещей. Остальное как будто не касалось его сознания.

Как они вышли из дома, ускользнув от всевидящего взгляда хозяйки, все еще стоявшей на верхней площадке лестницы; как они оказались не в машине, а в экипаже, запряженном лошадьми; как они добрались до дома и вошли, открыв дверь ключом, ее ключом; как они в конце концов сели рядом в темной комнате — по словам Малкольма Маккуитти, никаких отчетливых воспоминаний обо всем этом у него не осталось. По его выражению, он был ошеломлен, хотя и не растерян; некоторые вещи просто не привлекли его внимания. Первая внятная и логичная мысль сводилась к тому, что дом ему знаком; и все же, хотя место и казалось известным, воспоминание оставалось очень смутным. Маккуитти клянется, что видел дом и заходил туда раньше, хотя не может ответить, как и когда именно. Ему так и не удалось окончательно вспомнить это место. А еще Маккуитти упоминает о затаенном чувстве смущения, которое, однако, впервые отчетливо проявилось, когда они сидели вдвоем в полутемной комнате. И все же с этим беспокойным чувством в то же время смешивалось ощущение облегчения, комфорта, почти счастья. Он был рад — хотя и слегка встревожен, — когда оказался с этой конкретной женщиной в этом конкретном месте.

За все время этого полубессознательного путешествия женщина, по-видимому, не произнесла ни слова, но как только они уселись бок о бок на низком диване в полутемной комнате знакомого и в то же время неузнаваемого дома, она сразу же заговорила на ломаном английском — по крайней мере, с сильным акцентом.

— Я так долго хотела найти тебя, — сказала она низким, хрипловатым голосом, который понижался до шепота. — Так долго я следила за тобой — здесь, в этом самом месте.

— Наблюдала за мной? — повторил он; его мысли были странно тяжелыми. — Следила? — Ему не понравилось это слово.

Он уставился на женщину сверху вниз. Темный мех на шее, почти касавшийся его плеча, источал сильный запах, наполовину животный, наполовину искусственный.

— Мне сказали, что я найду тебя здесь. Они послали меня. Я ждала очень долго, я наблюдала, и, наконец, нашла тебя. Это было очень трудно, очень трудно.

Женщина посмотрела ему в лицо, и этот взгляд нельзя было спутать ни с каким другим. Здесь не было места обычному сексуальному влечению, хотя Маккуитти тянуло к ней, как сталь к магниту. В ее фамильярности не было ничего вульгарного и обыденного. Он понимал, что близость была совсем иной. Но он не знал, что сказать. Сначала в голову не приходило ни одной фразы, потому что очевидные вопросы, похоже, даже не возникали. Более того, только некоторые из ее слов вызвали отклик в сознании, как будто остальных Маккуитти в данный момент вообще не замечал.

— Теперь они знают, что я нашла тебя. Они тоже скоро придут, — прошептала женщина, не отрывая от него взгляда. Но, хотя Маккуитти и услышал эти слова, как ни странно, их смысл не вызвал ни малейшего интереса. Казалось, его по-прежнему занимало сообщение, что она так долго «следила», наблюдала и ждала. Ему не нравилась мысль, что за ним наблюдали.

— Я видел тебя — дважды, — услышал он свой голос. — Я не сводил с тебя глаз… это было грубо. Я хотел… увидеть тебя снова. Я чувствовал, что должен это сделать.

Произнося эти слова, он испытал чувство, волнующее и в то же время нежеланное, которое беспокоило его раньше. Вслед за ним пришло нечто неуловимое — Маккуитти никак не мог уловить, но отчаянно хотел уловить это… Оно промелькнуло прежде, чем Маккуитти успел ухватиться за незнакомую мысль — и, как во сне, остался лишь слабый, теряющийся след. Новое ощущение было связано со словами женщины о том, что ее послали найти его, что «другие придут» — сюда. Но воспоминание ускользало. Его усилия не увенчались успехом. Вместо этого в его сознание внезапно проникли лошади. Да, лошади.

— Я видел тебя на конюшне, — отрывисто сказал он.

Женщина улыбнулась, кивнула головой, и все ее лицо засияло.

— Вот так я наконец-то и нашла тебя, — с готовностью согласилась она. — Всегда… так долго… я наблюдала за тобой, но ты никогда меня не видел и не смотрел на меня. А лошади помогают… я нахожу тебя благодаря лошадям. — Она пристально посмотрела в глаза Маккуитти, а затем сказала то, что поразило его: — Я знаю и твоего отца… и деда.

Эти слова пронзили его, как иглы. Что-то заставило его сердце сжаться. Это «знаю» в настоящем времени, конечно, было ошибкой иностранки, но, даже когда Маккилтии повторял это, у него возникало ощущение, что здесь сошлись два разных порядка, два мира, и он их путает. Нет ли в этих глазах чего-то гипнотического? Нелепые идеи подобного рода мелькали и исчезали в его голове. Он ничего не знал о таких вещах. Он чувствовал силу, чувствовал могучее влечение, но в то же время в его крови не возникало порывов страсти, как следовало бы. Замешательство усилилось. Однако Маккуитти отчетливо заметил этот недостаток тепла. Конечно, ощущение было негативным, но за ним последовало нечто позитивное — и потрясение проникло в самые глубины души. Он почувствовал холод.

— Мой отец... дед, — повторил он, понизив голос, сам не зная почему, — они... оба... рано ушли.

Уже произнося эти слова, Маккуитти понял, что они прозвучали почти нелепо. Он внезапно почувствовал себя глупым, неумелым, неопытным, лишенным обычного самоконтроля и сил, каковы бы они ни были. Эта женщина ужасно привлекала его; его привлекали ее ум и воля. Собственный разум, интеллект и воля казались постыдно, ужасно слабыми. Он не спросил ни имени женщины, ни кто она такая, ни откуда она его знает, ни чего она хочет — не задал ей ни одного обычного вопроса, который задал бы человек в таком экстраординарном положении. Он ни разу не настаивал на каких-либо объяснениях, спокойно приняв даже ее странные слова. Маккуитти утверждал, что существование двух порядков вещей беспокоило и сбивало его с толку; также было ясно, что это лишило его перспективы. Кажется, на мгновение он действительно смутно задумался о таких мрачных кошмарах, как шантаж, обман, внезапная смерть, даже об ужасах преступного мира и непостижимых банд, но эти мысли почти сразу исчезли — их нелепость стала ясна еща раньше, чем Маккуитти додумал все до конца. Эта женщина была другого сорта — да, несомненно, совсем другого сорта.

— Я просто хотел поговорить с тобой, побыть с тобой. — Наконец-то он снова обрел дар речи, и теперь в его словах чувствовались признаки обычного мира. — Я был так уверен, что тебе есть что мне сказать…

Упоминания об отце и деде были уже забыты. Маккуитти посмотрел в темные глаза женщины, которые, как он теперь точно знал, были ужасными и опасными.

— Будь я проклят, если знаю почему, — добавил он искренне, не замечая, что это прозвучало не по-джентльменски.

— Видишь ли, лошади… — пробормотала она. — У тебя passioné к лошадям. У меня тоже. И вот, наконец, я нашла тебя… для них.

— Лошади! — повторил он, чувствуя, как в нем просыпается энтузиазм, и последние два слова остались будто незамеченными. Затем они поговорили о лошадях, но не о конкретных животных, а вообще, и это продолжалось, как ему показалось, очень долго... пока он внезапно не осознал две вещи: приглашение, выраженное в ее взгляде, стало более явным, а в комнате, где они сидели и разговаривали, стало еще холоднее. Пока они беседовали, холод усиливался. Маккилтти понял, что это происходило постепенно. Он чувствовал онемение. И еще он понял, что холод вызван не перепадом температуры, как обычно — воздух в ту теплую летнюю ночь был даже душным. Холод таился в его душе.

Призыв в сияющих глазах женщины был таким же холодным, как и огонь, горевший в них и не дававший тепла. Она властно притягивала его, и он с усилием ответил на ее взгляд, внезапно осознав, наконец, что хочет убежать от чего-то, грозящего одолеть его, от чего-то более могущественного. Эта внезапная реакция, длившаяся всего мгновение, пробудила здравый смысл, практический разум, осознание, что он оказался в глупой, даже опасной ситуации и вел себя безрассудно и по-идиотски.

Он последовал за незнакомой женщиной в чужой дом, который был ему неизвестен, несмотря на странное ощущение узнавания, и просидел, беседуя с ней наедине, до глубокой ночи. То, что они встретились на вечеринке, не стало бы оправданием, если бы произошло что-то неприятное; ведь он даже не знал ее имени и вообще ничего не знал о ней, кроме того, что их связывало взаимное влечение. Нелепость всего происходящего потрясла его, но к действию побудило кое-что иное — то, о чем женщина умолчала несколько часов назад, когда они только начали разговор, то, о чем он необъяснимо забывал до сих пор. Теперь воспоминание вернуло его к действительности: ее послали найти его! И кто-то еще — другие — приближались, и скоро придут! Эта мысль привела Маккуитти в ужас.

Он встал, заметив, каких огромных усилий ему это стоило; он протянул руку и коснулся пальцев женщины. «Я ухожу от тебя сейчас, — вот грубые слова, которые сорвались с его губ. — Я должен идти, я должен уйти немедленно. Я должен попрощаться». Но он обнаружил, что пальцы женщины сжимают его железной хваткой. Очевидно, она не прилагала никаких усилий; он просто не мог высвободить свою руку. В ней таилась огромная сила, не требующая сознательного приложения. И только слабая улыбка появилась на губах женщины, когда она посмотрела Маккуитти прямо в глаза и прошептала хрипловатым голосом:

— О нет, не сейчас, уже слишком поздно. И они уже пришли… за тобой.

Он стоял у дивана, слегка склонившись над женщиной, и держал ее за руку, пытаясь проститься и не в силах пошевелиться — он сумел лишь слегка выпрямиться, зная, что сила сопротивления и самоконтроля в нем ужасно ослабла. Он не произнес ни слова. Эта слабость была душевной, а не физической, понял он в миг невыносимого ужаса. Другие его чувства пребывали в смятении замешательстве и сменяли друг друга с такой скоростью, что Маккуитти не мог сдержать их.

Ужас был всеохватен, ибо Макккуитти сознавал, что за его склоненной спиной в комнате теперь появились другие люди — бесшумно, влекомые неведомой силой, с неумолимой решимостью. И с их появлением Маккуитти стало ясно, что женщина, чьи пальцы все еще сжимали его руку, каким-то странным образом утратила для него значение. Она тоже слабела. Высшя точка ее могущества, на чем бы оно ни основывалось, осталась позади, как будто, исполнив свою миссию, женщина получила свободу и могла уйти. Где-то на задворках его спутанных и мечущихся мыслей зародилась уверенность… Когда Маккуитти все еще склонялся над женщиной, глядя на нее сверху вниз, прежде чем повернуться лицом к проникшим в комнату за его спиной, — он увидел, что свет, озарявший лицо и глаза незнакомки, казалось, погас, а ее рука как будто стала меньше, слабее, словно растворилась.

Он легко высвободил пальцы из ее хватки, выпрямился и медленно повернулся к вновь прибывшим. Они приближались; Маккуитти отчетливо видел их, подступающих к нему в комнате, которая погружалась во мрак и, как показалось, этот мрак все сгущался… Фигуры выделялись в полутьме резко и отчетливо, они приближались осторожно, медленно, с какой-то странной напряженной решимостью — одна чуть впереди другой. Маккуитти наблюдал за ними, испытывая одновременно восторг и ужас, влечение и отвращение. Они двигались к нему, эти две мужские фигуры — двое мужчин; они замаскировались, но маскировка была непреднамеренной; просто они носили облачения, отличавшиеся от одежд людей из привычного мира Маккуитти. Внезапно возникло и еще одно ощущение — он с ужасом осознал, что двое посетителей беззвучно ступали по полу комнаты, в которой Маккуитти, опять-таки с пугающей ясностью, узнал гостиную времен своего детства. Он находился в старом доме своей семьи, в доме, который хорошо знал, но который теперь занимал кто-то другой, чье имя ускользало из памяти.

— Иди сюда, мой мальчик, — тихо сказал отец, глядя на него; знакомая фигура находилась всего в трех футах от Маккуитти. — Иди к нам, иди сюда. Я тебе не нравился, и между нами не было никакой связи. Но в конце концов она нашла тебя — благодаря лошадям.

— Ты боялся меня, — слетело с губ пожилого человека, который выглянул из тени за отцовским плечом. — Зачем тебе теперь жить... — Скрюченный, ужасный старик умолк, как будто силы оставили его.

— Незачем, — добавил отец с жесткой, едва заметной улыбкой.

С дивана за спиной Маккуитти донесся хриплый шепот, который затихал, как будто исчезая в невообразимой дали:

— В окно. Это мгновенно… И боли нет.

Маккилтти слегка повернул голову и увидел, что женщина поднялась и теперь стоит прямо у него за спиной. Казалось, эти трое окружили его, придвигаясь все ближе. Маккилтти всегда недолюбливал отца, а теперь ненавидел его; маленьким мальчиком он скорее боялся деда, чья старая, согбенная фигура с трясущейся головой, тонкой шеей и потухшими глазами наводила на него ужас. Они подошли еще ближе, они почти касались его; он ощутил холод, превосходящий все мыслимые пределы. Да, они приближались к нему, приближались с каждой секундой; но, даже придвигаясь бесшумными скользящими движениями они таяли, становились тусклее. И в самом деле, теперь он не видел женщину — не видел ничего, кроме глаз, кроме двух пятнышек света.

Но одно было видно отчетливо — распахнутое окно рядом с диваном. Фигуры слегка расступились, пропуская его, хотя и не произнесли больше ни слова. Спрыгнуть с карниза было легко. Он посмотрел вниз. Далеко внизу отчетливо виднелась ограда.

— Я иду, — сказал он, — я присоединюсь к тебе... — и начал подтягивать к окну свое тяжелое тело. Это было нетрудно, только отчего-то его ноги, а точнее ступни, застряли. Он предпринял отчаянную, но безуспешную попытку высвободить их. Потом все погрузилось во тьму.

***

Мистер Макфарлейн прятался наверху от домашней суеты и заметил, как Малкольм Маккуитти проходил, как показалось, украдкой, мимо открытой двери; мистер Макфарлейн гадал, что гость — хорошо ему знакомый — делает в верхней части дома; и мистер Макфарлейн, оставив свою книгу, последовал за гостем и проследил за ним, увидел, как он приблизился к открытому окну в коридоре…

— Эй, Малкольм! Решил вспомнить старые добрые детские годы, да? — Ответа мистер Макфарлейн не получил. Странное, напряженное выражение на лице приятеля, как он выразился, «немного тревожило». Мистер Макфарлейн увидел, как гость начал карабкаться наружу. Хозяин дома бросился к нему. И подхватил в самый последний момент — за ноги.

Маккуитти находился в бессознательном состоянии несколько дней; его жизнь была в опасности, и в какой-то момент врач даже объявил, что пациент мертв. Однако в конце концов Маккуитти пришел в себя, хотя память возвращалась неохотно и поначалу с большим количеством пробелов. Только спустя значительное время он смог восстановить все произошедшее — лишь несколько секунд по обычному времени.

Миссис Макфарлейн была сама доброта, и именно ей Маккуитти сообщил подробности, когда они начали возникать в его сознании. Она выражала пострадавшему сочувствие, но не сказала об одном, о том, что им с мужем было известно, — об одной мелочи: в доме была одна обитательница, не принадлежавшая к семейству миссис Макфарлейн; по крайней мере, время от времени там появлялась фигура не из этого мира. Точнее говоря, эта «обитательница» в точности походила на русскую женщину, которая прожила в доме год, прежде чем Макфарлейны купили его. Женщина была странной, она пристрастилась к азартным играм и, по-видимому, сошла с ума, потому что в один прекрасный день покончила с собой, выпрыгнув из окна третьего этажа. Единственной страстью в ее жизни были лошади.

[1] И если станет преодолевать кто-либо одного, то двое устоят против него: и нитка, втрое скрученная, нескоро порвется (Еккл. 4: 12).

С Новым годом, дорогие друзья!